Явье сердце, навья душа

Белокожая царица побледнела еще сильней. Прошипела:

— Ведьма…

И горько стало, и смешно. Знала бы она, какая непутевая из Яснорады ведьма.

— Но твое чудище меня не напугает. Ты успеешь отдать душу Нави прежде, чем он на меня накинется.

— Он растворится в тенях прежде, чем вы успеете рукой взмахнуть, — спокойно отозвалась Яснорада, пока в груди неистово билось сердце. — И появится в других спустя мгновение.

— Чтобы на помощь позвать? — усмехнулась Морана. — Будет уже поздно.

— Чтобы рассказать Кащею, что из-за вас Мара не стала Полозовой женой. Что это вы, царица, лишили его горы золота.

Усмешка разбилась и слетела с лица Мораны. Скрежет прекратился — Баюн и сам, похоже, словами Яснорады был немало удивлен.

Отрицать царица не стала. Повела плечами, еще сильней выпрямляя спину, вздергивая подбородок.

— Как ты это поняла?

— Я на вас взглянула, когда Полоз Драгославу забрал. Облегчение было в ваших глазах, не обида. Может, Мара и была создана, чтобы стать женой Полоза, чтобы принести золото, что так дорого вашему супругу. Но потом… Вы, верно, привязались к ней?

— Привязалась, — глухо отозвалась царица. — Все мы цепляемся за то, что делает нас живыми — особенно если сами мертвы. У Кащея это казна, бессмертие и этот город. У меня…

— Мара.

Не сразу, но Морана кивнула.

— Я в Кащеевом граде и хозяйка, и пленница. А еще я царица обманов. До того, как Мара появилась на свет, ничего настоящего у меня не было. Только это место, где я могла тосковать по тому, что моим никогда не станет.

«И власть. Власть отнимать чужие имена и давать другие. Власть отбирать принадлежащие кому-то воспоминания». Мелькнувшая было жалость к Моране растаяла как дым. Царица игралась с людьми, как с куколками играли дети Яви. Наряжала невест Полоза в прекрасные платья, прочих кащеградских — в кафтаны с сарафанами, девушкам длинные волосы в косы заплетала. Не своими руками… но эти обычаи она создала. Она вплела их в вены царства Кащеева вместе с обманами.

Бессильная попасть в мир иной, Морана лепила собственный из земли и кости, как Драгослава — свое зверье. Царица держала в руках зачарованное веретено, а пряжей ей стали человеческие судьбы.

— Мне так не хватало холода… Время Карачуна длится слишком недолго. Он и вовсе не должен приходить сюда, в Сороковое царство, в царство Кащеево. То моя прихоть, подарок мне от супруга. Я создала Мару в недолгий час Карачуна, чтобы она несла в себе зиму, которую мне приходится порой сдерживать в себе. Она — моя Снегурочка… — обессилено прошептала Морана.

Яснорада улыбнулась краешком губ. Уж эту сказку знали едва ли не все жители Кащеева града. Сказку о старике со старухой, у которых ни дочки не было, ни сына. Однажды снежной зимой слепили они из снега девчушку. Снежный ком скатали, ручки с ножками приладили, в снежной головке вылепили нос и рот. И то ли так велика была их тоска по детям, которых у них не было никогда, так сильно было их одиночество, то ли сам повелитель холода Карачун пожалел стариков, но губы у Снегурочки заалели, открылись голубые, что небо, глаза. Пошевелилась она, отряхнулась, сбрасывая с хрупких плечиков, будто шаль, пушистые снежинки. И та, что вышла из сугроба, живой девочкой оказалась: с кожей белой, что снег, с косой светлой до самого пояса.

Старики обрадовались дочке, в избу свою привели. Любовались Снегурочкой, души в ней не чаяли. Она росла прилежной, веселой красавицей с кротким нравом и чистым голоском. Но с весной яркой вдруг погрустнела, и с каждым днем становилась все печальнее. Все чаще уходила в тенек, и дождя ждала, не солнца.

За весной пришло лето, и Снегурочка с подругами на гулянье в рощу пошла. Цветы собирали, венки плели, с песнями хороводы водили, а вечером костер разожгли и начали через него прыгать. Настал черед Снегурочки. Прыгнула она через огонь и… растаяла. Подруги искали ее, да так и не нашли. Звали до поздней ночи, голоса срывая. Да только эхо лесное им откликнулось.

— Не из снега только вылеплена Мара, — прошелестела Морана. — Из самой зимы. А потому весной ей не растаять.

Не спасали царицу от одиночества ни ее обманы, ни Кащей со своим златом, ни невесты Полоза, что преданно в глаза заглядывали и вились вокруг нее вьюном. Только Мара спасала.

— Уходи, — устало сказала Морана. — Но знай: я буду наблюдать за тобой.

«Так же, как за Маринкой-Драгославой, которую вы отдали подземному змию, когда она перестала забавлять?»

Яснорада оставила библиотеку, Баюн выскочил за ней. Домой они возвращались в молчании. Потребовать бы от Мораны, чтобы вернула ей воспоминания, но Яснорада и без того рисковала.

А значит, правду о себе ей уже никогда не узнать.

Глава двенадцатая. Богдан

В посеребренной поверхности блюдца отражалось лицо Богдана. Но Яснорада на него не смотрела. Сидела с прикрытыми глазами, не шевелясь, будто заколдованная. Даже Баюн при всей его любви к мягкой подстилке на теплой печи сидел рядом, жался к ней боком и слушал. Когда Богдан закончил играть, Яснорада вздохнула с сожалением. Смотрела, как он покидает дом, хотя на его город — должно быть, на всю Явь — опускался вечер. Не услышала, что сказала появившаяся в коридоре мама. Гусляр сделал шаг назад и поцеловал ее в щеку, верно, что-то смешное или ободряющее сказал. На лице Богдана появилась улыбка, еще больше его преобразившая.

Яснорада смотрела на него, словно завороженная, как не смотрела прежде ни на кого. А может, его музыка и впрямь обладала толикой волшебной силы? Яснорада слышала о заговорах и приворотах… Вот только Богдан и не подозревал о ней. Его магия, если она и существовала, не на нее была направлена.

Яснорада отодвинулась от блюдца и застенчиво спросила у Баюна:

— Как думаешь, я так смогу?

— Играть на гуслях? — удивился он.

— Я просто подумала… Глупость, наверное… Но что, если мне попроситься к нашему Олегу в ученицы? Может, музыка — единственная магия, которой я смогу научиться?

Она так крепко задумалась, так живо представила, как кладет гусли на колени и бережно перебирает струны… Из сладких раздумий ее выдернул вскрик Баюна. Что-то вроде испуганного «миау». Пытаясь распознать тайный шифр, Яснорада взглянула на кота и страх его, словно пойманная щитом и отлетевшая прочь стрела, в ней отразился.

Потому что глаза Баюна сами стали как блюдца, а шерсть на затылке дыбом поднялась. Яснорада заглянула в гладь под волшебным яблочком, что катился по серебру. Там, как и прежде, был Богдан. Шел по улице один, а уши его закрывали черные капельки, от которых вниз тянулись нити-провода. Он не знал, что сзади на него надвигается вынырнувший из-за угла железный жук. Автомобиль.

Мгновение — и сверкающая в свете стальная полоска вонзилась в спину Богдана. Отбросила вперед, на каменные бордюры, что оторачивали широкие улицы. Яснорада до последнего не ощущала исходящей от железной махины угрозы. Что дело плохо, поняла, лишь когда Богдан упал навзничь, головой соприкоснувшись с камнем. На том камне отпечаталась его кровь, а глаза — колдовские, серые, моргать перестали.

— Нет, — прошептала помертвевшая Яснорада. — Нет.

Она совсем не знала Богдана. Не знала о нем почти ничего, кроме имени, кроме того, что был хорош собой и чудесно играл. Но последнего оказалось достаточно, чтобы помчаться на Калинов мост. Его музыка спасла Яснораду от правды, которая едва не разорвала ее мертвую душу на тонкие лоскуты. А теперь… Богдан был одной ногой в мире мертвых — как Ягая со своей костяной.