Явье сердце, навья душа

«Какой?» — хотелось спросить Яснораде.

Но она не спросила. Не решилась.

Яснорада вернулась в избу, собрала котомку. Баюн кружил рядом, уставившись на нее глазами-блюдцами.

— Я живая, Баюн, — устало сказала она.

И радоваться бы, но радость в ней не появилась до сих пор, да и вряд ли когда-нибудь появится. Мертвая, Яснорада была на своем месте. У нее было дело, была семья и подруга — если Иринка, конечно, могла считаться таковой. Оказавшись живой, она вдруг стала никому не нужна. Чужой стала, лишней.

— Я живая, и теперь мне придется отправиться в Навь, откуда я родом. И тебя, Вий сказал, я должна с собой забрать.

— Я бы и сам пошел, — выпятил белую грудку Баюн. — Даже если б не звали.

Яснорада позволила себе слабую улыбку.

Ягая в избу так и не вернулась — то ли Морана с Кащеем задержали, то ли сам Вий. А потому последними стали их объятия в подземелье.

Яснорада прошла через весь город. Сейчас, без оберегов Ягой, он казался ей еще более чуждым и неправильным. Казалось, он пеплом пропах, а вместо камушков под ноги попадались кости. Яснорада знала, что это разум чудит, мрачные рисует картины. Но не могла отделаться от мысли, что идет она по царству мертвому, прикрытому обманами, словно кружевной занавеской.

Вместе с Баюном подошла Яснорада к воротам, которые были закрыты столько, сколько она себя помнила.

Страшно.

Страшно решиться на перемены — даже тогда, когда не дали выбора. Страшно сделать первый шаг им навстречу… но Яснорада его сделала. Чужая для Яви, оторванная от Нави с рождения и даже царством мертвых отвергнутая… Знать бы, что ждет ее в конце пути. И какой он, конец ее, будет?

«Я — цветок Нави, с корнем вырванный из живой земли. Я — цветок, теперь вырванный и из земли мертвой».

Глава четырнадцатая. Навь

Путь через терновый лес показался вечностью. Яснорада исколола кожу о согнутые к земле колючие ветви, изодрала одежду о шипы. Пока она продиралась сквозь терн, Баюн бежал впереди. Юркий, пускай и немного толстенький, он пролазил в просветы между ощетинившимися колючками ветвями и, сидя на земле, смотрел на Яснораду — сочувственно и слегка виновато. Однако и Баюн оставил на шипах немало клоков черной шерсти, как она — клочки светлой ткани, нити вязаной шали и алую кровь.

Перемены свалились на голову, едва Яснорада перешагнула выложенную терном границу, что отделяла мертвые земли Кащеева царство от Нави. Стоило очутиться на опушке леса, и ее всю словно омыло солнечным светом.

Яснорада ахнула. Вот оно откуда, это солнце, что рассыпало веснушки по ее щекам. То, что грело и било в глаза, ослепляя, а не тускло светило откуда-то с вышины. А еще… Запахи. Они обрушились на нее снежной лавиной, погребая под собой с трудом обретенное спокойствие.

— Так пахнет лес? Он действительно так пахнет?

Яснорада стояла, втягивая носом воздух с примесью чего-то незнакомого. Не сладкого, не горького, просто… другого.

— Родиной пахнет, — вдруг прошептал Баюн. От восторга забыл даже лапу на землю поставить — так и держал ее на весу. — Я ж отсюда, из этого леса пришел.

— Значит, твою родную землю мы отыскали. Осталось отыскать мою.

Горечь Яснорада спрятать не успела. Ягая не мать ей… Примириться с этим знанием непросто.

Баюн уселся на землю и лапы хвостом обернул. А потом деловито спросил:

— Скажи, Яснорадушка, что последнее ты помнишь о Нави? Надо ж знать нам, откуда поиски начинать…

— Ничего не помню, — вздохнула она. — О Нави. Помню только, как появилась на свет в избе Ягой. Вот такой, какая сейчас есть.

Баюн помотал пушистой головой.

— Люди такими не рождаются, — назидательно сказал он.

Яснорада это, разумеется, знала. Читала о розовощеких младенцах, пахнущих присыпкой и молоком. Тех, что даже говорить не умели — только угукать. Тех, что не умели даже ходить, и только лежали в своих крохотных колыбельках, словно самые красивые в мире куколки.

— Так то люди Яви.

Баюн снова мотнул головой.

— Не только люди Яви, Яснорадушка. Каждое существо когда-то рождалось иным — маленьким, беззащитным и слабым.

— И ты, значит, был когда-то крохотным слепым котенком? — улыбнулась она.

Баюн фыркнул, словно негодуя, что кто-то вообще мог подобное допустить. А после вздохнул, понурившись.

— Да. Но я был очень симпатичным котенком!

— Даже не сомневаюсь, — посмеиваясь, заверила Яснорада.

— Я к тому говорю, что ты, создание Нави, не могла родиться такой — юной красавицей, девицей на выданье, готовой уже невестушкой.

— Перестань, — смущенно рассмеялась она.

Совсем некстати Яснорада вспомнила про Богдана. В груди заныло от ощутимой почти тревоги. Она вынула из холщовой сумки, что с собой из дома Ягой взяла, драгоценное блюдце. Но помедлила, никак не решаясь заговорить волшебное яблочко.

— Да, не могла, — тихо сказала Яснорада. — Морана, верно, память мою забрала… или ее проклятое царство. Увязшее в болоте, закостеневшее, не терпящее никаких перемен. Лишь те из них, что выгодны самой Моране.

— Змеевик, например.

Яснорада кивнула, задумчиво вглядываясь в линию горизонта. Ягая сказала, что нашла ее лежащей на земле, нагой и… одинокой. Что случилось с ней? Где ее родители? Кто они? Как найти их теперь в огромной Нави? И, наверное, главный вопрос, который она усиленно от себя гнала…

Почему родители ее оставили?

Яснорада тряхнула расплетенной косой. Не о себе она должна сейчас думать, а о том, в чью судьбу так грубо вмешалась. Не навредил ли Богдану ее порыв? Не привел ли к чему-то… непоправимому?

Собравшись с духом, она пустила яблочко по серебру… но, как и в прошлый раз, не дождалась ответа. Сидела на коленях прямо на траве, испачкав подол платья в яркой, сочной зелени, и пустым взглядом смотрела на блюдце.

Баюн утешительно коснулся пушистой лапой ее руки. От мягких подушечек по коже снова разбежались в стороны теплые лучики. Что-то колкое в горле растаяло.

— Идем, — устало сказала коту Яснорада.

Поднявшись, спрятала в сумку блюдце с яблочком. Шагнула вперед, отводя ветку от лица, и громко охнула. Баюн подпрыгнул от неожиданности, схватился лапой за сердце.