Заклинатель снега

Мейсон склонил голову. Розовый закат опалил его лицо, превратив радужки в две слюдяные линзы.

Он поднял руку, медленно снял с меня кепку и положил ее на стол. Он смотрел внимательно и ничего не говорил. Я стояла неподвижно и ждала момента, когда он дотронется до меня. От уверенного прикосновения его пальцев к моей щеке по спине пробежала дрожь. Я позволила ему гладить мое лицо, ласкать его с нежностью, которая, казалось, несвойственна таким сильным рукам.

– Ты больше не убегаешь, – пробормотал Мейсон, – ведь так?

– Ты скажи мне, – прошептала я.

– Нет, ты мне скажи.

Мейсон обхватил мое лицо ладонями, его дыхание смешалось с моим. Я наслаждалась его близостью.

– Я хочу услышать, как ты это сама скажешь.

– Я никуда не ухожу, – выдохнула я, глядя ему в глаза.

Эти слова разошлись по извилистым тропинкам его души.

Я еще многого не знала о Мейсоне. Внутри его радужек еще столько непознанных вселенных. И мне хотелось изведать их, все до единой.

Я искала это чувство среди людей, высматривала в их глазах, а нашла внутри себя.

Теперь мне хотелось лишь одного – переживать это чувство всем своим существом.

Я встала на цыпочки, и Мейсон наклонился, чтобы меня поцеловать.

Мы росли, не зная друг друга. Мы жили в двух далеких мирах.

Но возможно, бывает такая связь, которая не зависит от времени и пространства. Она преодолевает любые барьеры и создает совершенно особенный рисунок судьбы.

Такой, как у нас с Мейсоном.

Глава 27

С самого начала

Я ненавидела больницы. Надеялась больше не почувствовать этот запах. Удушающая тошнота и чувство беспомощности напомнили мне о том времени, когда я потеряла все.

Наши шаги эхом разнесло по коридору, и я снова почувствовала себя потерянной и одинокой.

Мы шли быстро, почти бежали. Сердце колотилось, руки вспотели, рядом слышалось учащенное дыхание Мейсона. От беспокойства я не могла ни о чем думать, разум затуманился.

Наконец мы притормозили у двери в палату. Я распахнула ее, и нам открылась комната, полная света. Джон был там, в кровати.

– Эй, – сказал он, немного смущенный.

Я не могла дышать. Судорожно осматривала Джона, разглядывая каждый сантиметр его лица. Оно у него было спокойное и светлое, волосы причесаны. На запястье… повязка?

– Я же говорил вам, что со мной все в порядке, – пробормотал он виноватым голосом, заметив, как мы испуганы.

«Я упал, и меня отвезли в больницу», – говорилось в его эсэмэске. В тот момент я почувствовала, что умираю. Из сердца поднялись ужасные воспоминания. И запаниковала не только я одна: впервые на лице Мейсона я увидела муку, столь же глубокую, как и моя собственная.

– Что с тобой случилось? – хрипло спросил Мейсон.

– Коллега уронил какие-то бумаги. Я поскользнулся на них и приземлился на запястье, чуток ударившись головой, – объяснил Джон.

Я молчала, но не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать его с жадным вниманием. И еще раз отметила, что глаза у него ясные, вид ухоженный, свежевыстиранная рубашка подчеркивала теплый цвет лица.

Ничего страшного не случилось, он в порядке. Джон в порядке.

Из моей груди вырвался прерывистой вздох облегчения. Я почувствовала, что Мейсон тоже расслабился, озноб напряжения прошел.

– Простите, что заставил вас волноваться.

Джон снова виновато улыбнулся и коснулся руки сына, стоявшего у койки. А когда он встретился с моими измученными глазами, солнечный луч протянулся от него ко мне, моментально согревая.

И тут я увидела, что в палате мы не одни. Сидевшая рядом с кроватью Джона женщина, словно магнит, притянула наши взгляды к себе и удерживала, как будто только их и ждала.

– Какого черта она здесь делает? – раздалось шипение, от которого я вздрогнула.

При звуке этого полного ненависти голоса по коже у меня побежали мурашки. Я повернулась к Мейсону и увидела в его глазах ледяную злобу.

Это были не те глаза, которые я знала. Они изливали темный, неистовый гнев, собиравшийся в расщелинах его души, в которые никто никогда не мог заглянуть.

Я сразу поняла, что это та самая женщина, память о которой до сих пор хранили стены дома Крейнов.

– Я пришла обсудить кое-какие дела с твоим отцом, – спокойно ответила она.

У нее был низкий, приятный голос, источавший роковое обаяние.

Больше всего меня поразила ее внешность. Красота Эвелин была утонченной, загадочной и чувственной – я никогда в жизни не встречала таких ярких женщин. Гордая осанка говорила о ее самоуверенности.

– Я узнала, что отца привезли сюда, и предложила ему помощь.

– Нам ничего от тебя не нужно, – перебил ее Мейсон ядовитым тоном.

Эвелин приподняла уголки губ.

– Я слышала, ты выиграл последний поединок. Ты получил мой подарок?

– Можешь приклеить его себе…

– Мейсон, – прошептал Джон.

Эвелин медленно щелкнула языком, устремив веселые глаза на моего крестного.

– Надо помыть ему рот с мылом!

Мейсон дернулся от возмущения, и отец крепче сжал его руку.

На Джона обрушился беззвучный поток жгучего негодования: сын смотрел на него гневно, и я чувствовала, какие огромные усилия прилагал Джон, чтобы погасить в нем яростный порыв. Мейсон мог одной левой схватить свою мать и вышвырнуть ее из палаты. У него хватило бы и сил, и желания.

И снова проявилась их глубокая связь: Джон был не просто его отцом, он был всем для своего сына.

От Эвелин не ускользнула эта сцена. Я видела, как ее холодные глаза смотрели на обоих, и в ее взгляде было что-то, чего я не могла понять. Уязвленное самолюбие? Зависть? Ревность? Привязанность к сыну, которого она сама выбросила из своей жизни, но который, несмотря ни на что, оставался ее ребенком. Нет, в ее взгляде не было ничего от материнского чувства – скорее, она проиграла поединок, и натура победителя не могла с этим смириться.