Жена мертвеца

Махбаратчик весь подобрался, шёл по полю как корабль, раздвигая килем волну. И Григорий следовал за ним, вертя головой, дивясь то на красные армяки грузчиков и ломовых, то на торговцев с Вольных городов с их скоблёными подбородками и медными тонкими пушками, хищно блестящими на лохматых горбах меланхоличных шерстистых носорогов, на верблюдов, двугорбых и важных, шагающих по своим делам, не уступая дорогу, на мелодию дудки полуголого, несмотря на холод, заклинателя змей, на танцовщицу, пляшущую под мерные удары в бубен в кругу ярко горящих костров. Её высокие, обнажённые груди блестели яркими каплями пота, а лицо – прикрыто непроницаемой чёрной чадрой.

– Дела, – хмыкнул Григорий, одобрительно прикрутив ус.

«Красиво», – прозвенел где-то в глубине мечтательный голос-звон Катерины.

Махбаратчик не обращал внимания – шёл через галдящий ям по ломанному, одному ему понятному маршруту. Говорил с людьми – со всеми по-разному. С грузчиками в красных армяках – вежливо, теребя бороду, с вольногородцами поздоровался за руку и долго «балакал» с ними на тамошнем звонком диалекте, поминая незнакомых Григорию людей и места, порой слышимые в военных сводках. Какого-то богатого, разряженного по-петушиному хмыря в высокой шапке, похожей издали на боярскую, просто и без затей взял за шкирку и тряс, пока не вышиб дух вон. Два мордоворота с дубинками – охрана хмыря – при этом стояли тихо и не отсвечивали, стараясь слиться с тенями. Зато с оборванным, тёмным индусом в грязной чалме говорил вежливо, кланяясь, и позволил натереть себе лоб какой-то яркой, грязно пахнущей жижей.

Встал, подмигнул Григорию, сказал кратко, ноздри его дрожали, как у собаки, почуявшей след:

– Хмыря разряженного запомни – он тут яхудками пленными с такфиритских войн торговать было вздумал, попал под вышку с лишением веры и нации...

«Григорий, это как?»

– Ты не хочешь, Кать, знать. Правда.

Ибо зрелище трупа на виселице ободранного от всех признаков веры и нации вместе с кожей – так чтобы никто потом не мог сказать, кто там висит и на кого из соседей с дубьём кидаться, пока всю воду в колодцах не выпили – оно не для слабонервных.

– Да вот как-то отпетлял. Не человек, а ходячая недоработка. Моя. Индуса – тоже, из Амритсара дядька, бойся его. Голова над всеми нищими в городе. Но это сейчас неважно, важно – оба, в один голос сказали, что тут через ям прошла одна парочка часа три назад. Весёлая... И оба в лазоревых, махбаратских плащах. В сторону караван-сарая. Смекаешь?

– Нет. Ну, в отпуску люди, гуляют и что?

– А то, Григорий Осипович, что отпуску нам с начала войны не положено. Есть смысл проверить. Пошли?

– Пошли, – кивнул Григорий.

Благо недалёко. Каменная громада караван-сарая громоздилась почти прямо над их головами. Здоровое, двухэтажное здание со стрельчатыми арабскими арками – правда, первый этаж здоровый, на мамонтов, не на людей. Гулкая пустая по ночному времени галерея, каменная лестница вверх. Под стрельчатым сводом выл ветер, вибрировал, дрожал в завитках арабесок и резных круглых нишах-така, колебля тусклый свет масляных ламп, создавая напев – бессмысленный, протяжный и сладкий.

«Ой, мамочки. Поющий дом», – в такт ветру прозвенел в ушах голос Катерины,

«Ага», – подумал в ответ Григорий.

Замер на полушаге, резко, оборвав мысль. Почудилось было – сквозь песню ветра чьи-то шаги. На мгновение, потом они свернули куда-то в арку, исчезли, песнь ветра забрала их. Махбаратчик нетерпеливо постучал в дверь. Резную, деревянную дверь под двойной аркой на галерее.

Глазок щёлкнул – на мрамор легла полоса жёлтого неяркого света.

Чей-то тонкий голосок прозвенел:

– Ой, проходите, проходите, пожалуйста,

Голос был мягкий, грудной, вибрирующий – растёкся музыкой по ушам. Григорий сморгнул раз и другой, увидев оливковую, блестящую кожу над воротником шёлкового кимоно, узкие, обильно подведённые тушью глаза привратницы стрельнули в него на миг острым, внимательным взглядом. На миг, потом она опять повернулась, поклонилась махбаратчику на чинский манер. Или на ниппонский или вообще Когуре – не поймёшь. Знаний, которых нахватался по верхам, Григорию хватало, чтобы на глаз отличить яхуда от езида, но не разбираться в уроженцах совсем дальних краёв, куда даже на мамонте не сразу доскачешь. Да и взгляд расплывался, тонул в карих миндалевидных глазах и завитушках чёрных волос, свитых и уложенных в прихотливую, высокую причёску. Привратница стрельнула глазами в него, проговорила голосом тонким, по лисьи ласковым:

– Добрый вечер, рады вас видеть, господин. Наконец-то решили отдохнуть в нашем обществе?

Махбаратчик вернул поклон, улыбнулся – внезапно, Григорий удивился, видя, как на миг поплыло, оттаяло его лицо:

– Всё цветёшь, Мэй, всё цветёшь... – проговорил он, неожиданно для Григория улыбнувшись. – Скоро девятый хвост вырастет. Но увы. Когда я приходил сюда не по работе?

– Ну, не теряем надежды...

– Не в этот раз, Мэй. Скажи маме Розе, что я хочу её видеть. И – двери на замок...

– Хорошо.

Девушка в кимоно хлопнула в ладоши, за спиной – Григорий на полном серьёзе услышал щелчок дверного замка. Повернулась, грациозным, кошачьим жестом показывая на внутреннюю дверь, сверкающую цветным стеклом.

– Проходите, мама Роза сейчас подойдёт. Но она точно рассердится на всех, если мы не угостим вас кофе.

– Эй, ты куда меня завёл? – украдкой шепнул Григорий, придержав махбаратчика за плечо.

– Сапоги вытри. И не удивляйся пока ничему. Увидишь... – ответил махбаратчик.

Вторая привратница, тоже поклонившись без звука, открыла им внутреннюю дверь. Она была высокой, крепкой и кожей чёрной как ночь. Золотые браслеты прозвенели на её тонких руках, кривой кинжал-джамбия хищно звякнул на поясе. Григорий усмехнулся в усы, шагнул следом за махбаратчиком.

Глава 21

Внутри поющий дом был ещё чудней, чем снаружи. Нет, Григорий знал, что на втором этаже караван-сарая была гостиница – серьёзное и уважаемое заведение для серьёзных и уважаемых людей, гоняющих товары от жарких песков арабов до встречавших первыми Солнце островов ниппонцев. Но чтобы здесь заодно нашёлся такой безмятежный и сладкий на вид уголок – раньше не догадывался. Дверь вывела во внутренний дворик – широкий, открытый, по осени вместо крыши поднят полупрозрачный магический щит, мерцающий радугой по краям и позволяющий видеть тёмные осенние облака, подсвеченные понизу огнями воздушной гавани. Внутри было тепло, и, несмотря на осень, кусты белого жасмина и алых роз цвели, оплетая арочные своды, забранные резными решётками ниши в стенах, столбы колонн, чьи верхушки дробились, растекались подобно медовым сотам. Апельсиновые деревья по углам в кадках, от них плыл сладкий, кружащий голову запах. В три струны тонко и печально звенела музыка, в мраморной чаше посреди зала струился невысокий фонтан. По осени – его струи били то холодной, прозрачной водой, то горячим, рыжим волшебным пламенем. Неяркие масляные фонари с цветными стёклами, их свет дробился, ложась на пол прихотливой, почти каллиграфической надписью.

Мечтательный голос Катерины в ушах:

«Красиво».

– Ага, – подтвердил Григорий, лихо подкрутил ус.

Попробовал пересчитать взглядом обитательниц, сбился, следом за махбаратчиком сел, скрестив ноги, на мягкий ковёр.

– Слушай, откуда такая красота? – украдкой шепнул Григорий махбаратчику на ухо, провожая взглядом атриум перед фонтаном – там звенела негромкая музыка, яркая, словно бронзовая, танцовщица крутилась под звон медных колец, раз за разом отрабатывая па тягучего и странного танца.