Жена мертвеца

– Откуда, откуда... – проворчал махбаратчик, тихо, в бороду, чтобы не услышали, – летуны наши, чтоб их там облаком, да по голове. Натащили баб со всех концов света...

Он прервался, когда принесли столик на гнутых ножках, жаровню, тёмная эфиопская женщина в белом, очень просторном и прихотливо вышитом платье уселась напротив, разминая в ступке кофейные зёрна – вещь прежде Григорием невиданную, но пахнущую приятно и остро. На пальце женщины – золотое простое колечко, на запястье – крутился именной флотский браслет... Сощурившись, Григорий углядел на нём надпись. С именем, знакомым, по старой памяти. «Громобой». Этот летающий корабль сгорел пятнадцать лет назад в небе над Аравийской пустыней...

Потом их прервали – аккуратно, но как-то сразу и вдруг. Хозяйка заведения явилась – выплыла поспешно и спокойно, как боевой корабль на воду. Махбаратчик рывком вскочил ей навстречу, заговорил. Хозяйка дважды протититуловала того «маленьким», сказала, что «он плохо кушает». И вообще, без заботы совсем похудел. На этих словах Катерина, беззастенчиво пользуясь правом невидимого остальным призрака, рассмеялась над махбаратчиком в голос. И даже Григорий аккуратно улыбнулся в усы.

По делу – а после двух напоминаний аккуратно старавшегося не разозлится махбаратчика мама Роза таки всплеснула руками, обиделась и заговорила по делу – сказала, что да, заходили недавно двое в лазоревых махбаратских плащах. Очень милые, вежливые и культурные мальчики, не чета некоторым... Один, правда, был сильно навеселе, но это не важно, ведь деньги-то были у другого, а приказные опять всё зажали, и бедным девочкам как-то надо и жить. Они уговорились с Анджелой и Лейлой, сняли комнату на ночь и заперлись...

Хозяйка говорила, повторяясь, ахая и забавно перевирая слова, Григорий слушал, смаргивал – серебристые блики плыли в уголке глаз. Плыли, мельтеша, скользили, прячась в переливах неяркого света. Вроде бы морок, хотя нет, протерев глаза, Григорий явно различил невысокую, серебристую фигуру, свитую из дыма благовоний и изломанного света цветных витражей. Вот она прошла решётки – алые розы просвечивали сквозь неё, на миг сделали фигуру ярко-красной, кровавой. Вот она метнулась по залу, тихо, беззвучно крича. Григорий рванул за плечо махбаратчика, повернул, бесцеремонно ткнул пальцем – видишь? Тот кивнул, оскалившись хищно, подобрался, уронив руку на пояс, на нож. Голос Катерины взвился, зазвенел дико между ушей. Фигура словно услышала – вздрогнула, обернулась подлететела прямо на них. У неё были чёрные – морской волной – волосы и дикие, вытаращенные в страхе глаза. Красивое, с разрезами, платье, наполовину снятое, да так и застывшее теперь уж навек – ворот расстёгнут, лямка скинута с одного плеча.

– Ты Лейла? – спросил Григорий в голос.

И фигура кивнула – да, мол. Некрасиво выгнутый рот, распахнутый в так и не случившемся в крике. Григорий с махбаратчиком рявкнули хором:

– Бежим.

Отстранили хозяйку, не понявшую пока ни черта, рванулись, обгоняя друг друга.

Под арку, по скрипучей лестнице – вверх, на этаж, ещё одна арка и коридор, длинный, с рядом одинаковых, полукруглых дверей. Без знаков и номеров. Григорий на миг замер, не сообразив, куда бежать дальше. Призрак вновь свился из полумрака, пальцем показал на одну.

– Кать, там живые есть? – спросил-подумал Григорий, в ответ услышал короткое

«Нет».

И тяжёлый, истерический плач, от которого нога сорвалась сама собой, ударила, выбив тяжёлую дверь из петель.

«Ой, мама...» – прозвенел в ушах голос призрака.

Григорий хотел было выругаться – и осёкся, тяжёлый запах ударил, едва не выбил из него дух. Знакомый, поганый запах пота, звериной похоти, благовоний и дурных, перемешанных без меры духов... Алая лужа, противно хлюпающая под сапогом. Месиво, каша из перемешанных, раскиданных, даже не тел, а кусков. Словно в издёвку – лазоревый, с васильками махбаратовский плащ, его лоскутья валялись на самых видных местах. Свет уцелевшего фонаря беспощадно высвечивал обрывки, они лежали, переливались, мерцали на фоне густой, уже чернеющей крови.

– Господи прости и помилуй... – выдохнул Григорий.

Охнул – сквозь выбитое окно влетел дождь, ударил его по лицу стылым, противным холодом. Махбаратчик заложил руки за пояс, оглядывался, шипя что-то непонятное под нос: то ли ругательства, то ли молитву на непонятном Григорию языке. Сзади кто-то крикнул, отчаянно – махбаратчик, не повернувшись, рявкнул, велел убраться всем вон. Подошёл к выбитому окну – дождь ударил мужику в лицо, залил лицо тёмной, текучей влагой. Обернулся – и оскалился снова, поманил Григория пальцем, показал в угол, на широкую, разломанную напрочь кровать. Распоротые подушки, перина – её перья ещё кружились, складываясь в силуэт...

Горбоносое, большелобое и очень – даже сейчас – удивлённое лицо. Григорий сморгнул дважды, проверил – нет, точно, знакомое.

«За прекрасных зверей и прекрасную даму».

Татарская башня, утро, горбоносый, безбородый, бритый наголо зверомаг. Вчерашний новик, пивший из свежеполученной кружки свой первый законно изъятый «на государево и земское дело» портвейн. За здоровье проходящих мимо Варвары и Лихо…

– Точно уверен? – спрашивал махбаратчик у Григория.

Уже потом, после того как комнату осмотрели, наскоро поставили на место выбитую дверь, кое-как успокоили маму Розу и всё порывавшуюся усилить бдительность Мэй. Спустились в атриум – поговорить. Григорий пытался набить трубку, табак крошился в пальцах, летел мимо чашки, сыпался под ноги на мягкий ковёр. Черноволосая девочка погрозила ему пальцем, другая аккуратно взяла трубку и кисет из рук. Вернула через минуту, уже набитую. Григорий щёлкнул огнивом, успокоился, закурил.

– Ты уверен, что видел? – повторил свой вопрос махбаратчик.

Григорий, по-птичьи взъерошился в ответ, огрызнулся:

– У нас в столице безбородых да бритых наголо много? Аллеманы с франками и то отращивают, «мода» какая-то говорят. У тебя вон тоже... Кстати, почему такфиритская?

– Не твоё дело. Получается… К лешему, а он нас опять провёл! Почти. Если бы Господь не наградил нас с тобой даром – тебя главным образом, я только вижу тени и смутно, а слышать совсем не могу – бежал бы я счас обратно в «дом известий», выяснял, кто из моих товарищей умом двинулся...

Тут Григорий задумался на мгновенье, соображая, где в столице стоит такой дом. Потом вспомнил, как переводится «махбарат», выдохнул, стал слушать дальше:

– Пока пересчитали бы, пока убедились, что все люди на местах... Но, всё равно, на хрена? Портвейна нажраться задарма из украденной кружки?

– Щас... Дай подумать... Слушай, вспомнил – парень тот вчера хвастался, что его распределили на воздушный флот. Ой, мамо, воспрети Единый...

– Чего?

– Того... Кружки, как мы видели – нет. Спорим, бумаг приказных там в комнате тоже нет. На входе в гавань кружку предъявит, муаллиму – командиру корабля бумаги покажет, стажёром представится и улетит, прежде чем мы спохватимся.

– И далеко улетит? Раскроют на борту его самозванство...

– Может, и не раскроют, что-то вроде таланта у него есть, люди в слободе сказывали. Может, и сойдёт. А не сойдёт – так раскроют, зуб даю, уже в воздухе.

Они вышли, и осень хлестнула ветром по лицам, рванула, пытаясь сорвать с плеч одного лазоревый плащ. Григорий поёжился вдруг – привычный жилецкий кафтан показался таким обманчиво-тонким.

– Ага, – проговорил он, ловя сквозь ночь глазами взгляд махбаратчика. – Уложит экипаж своей лозой, наберёт высоту, движки вырубит и полетит, куда ветер вынесет, на удачу. А все ветры сейчас волшебные, дуют строго на запад и юг. Война. Перемахнёт через линию к своим еретикам – и поминай как звали...

Махбаратчик выругался, смерил глазами расстояние – от галереи поющего дома, через хлипкий на вид забор у воздушной гавани. Чёрная, сейчас, вблизи – огромная махина громовой башни, озеро под ним, широкое, заросшее дикой травой поле. Приземистые сараи, все под линию, безликие и одинаковые на вид. Угловатая церковная колокольня, над ней очень яркий, рыжий, сверкающий крест.

– Так, сиди здесь, – сказал махбаратчик решившись. – Тебе в гавань воздушную допуска нет, мне есть. Поставлю там всех на уши сейчас, если ты прав – возьмём прямо на трапе, голубчика...