Жена мертвеца

Поле по одну сторону, широкий, вечно шумящий ям – по другую, поющее здание караван-сарая – впереди. Середина ночи, сна не было, и призраки крутились, мельтешили перед глазами его. Катерина – её тонкая, серебристая в ночи тень. И ещё одна рядом, морена. Причём сейчас Григорий ощущал, как от морены пошла довольная волна… сытости, что ли? Ну точно как собака, которую за службу погладили и косточку вкусную дали. Григорий улыбался Катерине, видя, как она в недоумении пожимает плечами.

«Откуда я знаю? Он же двинутый на голову, ты сам видел, Гришь...»

– Ага, – кивнул Григорий, правда, больше чтоб успокоить её. Огляделся, лихо дунул в усы. – Ладно, последнее на сегодня дело.

«Эй, Гришь, ты чего? Варвара лучше...» – охнула Катерина, её голос забился, глядя как Григорий свернул и пошёл наверх, по лестницам поющего дома.

– Это само собой. Так... Я ненадолго. Надо же... – успокаивая призрака, шепнул Григорий.

Аккуратно, условным стуком – постучался в закрытую дверь. Глазок щёлкнул, голос привратницы – спросил тихо так:

– Это Вы?

В общем-то вопроса тут не было, голос Мэй просто прошелестел, вплетаясь в пенье поющего дома. Мягкий, тоже похожий на пение звук. Григорий откашлялся – просто чтобы разбить чары этого звука. Сказал – просто:

– Я понимаю, что это уже ничего не изменит, но ублюдок, убивший Лейлу и Анджелу, валяется у канала с ножом в боку. Можете сходить, посмотреть. И простите, что не поймал его раньше.

Пауза, короткая, на два вздоха, потом замок лязгнул, перед Григорием тихо открылась дверь. Мей встала на пороге, вежливо – по чински, всем корпусом – поклонилась ему. За её спиной мягко сияли розы и витражи из цветного стекла. Призрак Лейлы втёк внутрь, закачался и задрожал, тая, растворяясь в их свете. Напоследок она обернулась – теперь рот её уже не кричал. Мэй выпрямилась, повернула голову в сторону призрака убитой, словно провожая её взглядом. Улыбнулась мягкой и доброй улыбкой. Потом обернулась к Григорию, сказала – тихо, тем же тихим, по-лисьи вкрадчивым голосом:

– Мы, конечно же, впустим вас, но... Если у вас есть девушка – лучше идите к ней. Сейчас. Можете не успеть – я не знаю ничего, но чувствую, как что-то страшное бродит в воздухе.

Внезапный прилёт «Ракша», гробы, выгруженные с борта, взбесившийся ни с того ни с сего махбаратчик. Как он там сказал – жди, кот с дуба мявкнет? Он мявкнет, конечно же, да... Только Мэй права – может оказаться поздно. Григорий поклонился, сказал коротко:

– Так и поступлю. Спасибо.

Развернулся, мысленно прикидывая уже дорогу до дома Колычевых. Ям, потом через мост. Или быстрей напрямик, с Сенькиной стороны очень любезно бросить бесхозную лодку. Снова – голос Мэй за спиной:

– Всё-таки задержитесь на десять минут. С нашей стороны грех не налить вам кофе.

Глава 22

Луна то появлялась, то исчезала, взбаламученный корабельными магами «Аметиста» и «Ракша» ветер налетал разом со всех сторон, трепал и рвал тяжёлые, тёмные тучи. Полил дождь. Мелкий дождь, он не только принёс промозглую сырость, но и стало почти ничего не видно. Григорий на это раз десять помянул свою идею плыть на лодке самым что ни на есть трёхэтажным загибом. Мало того что грести, так ещё и смотреть во все стороны, иначе или мимо нужного места проскочишь, или тебя в ночной темноте баржей снесёт. И тут его взгляд упал на морену, которая так и летела вслед. Табачок ей, что ли, понравился?

– Эй, Кать. Говорить эта зверушка демонская не может, но хоть слова понимает?

«Сам ты зверушка, – огрызнулась Катька в голове звенящим, обиженным голосом, – Разум у неё дикий, искалеченный и совсем не наш, но... И не называй её зверушкой, если горла лишнего нет – она порой совсем как мы обижается».

– Ага. Живёт в ночи, тело себе вьёт из холода, молится... – Григорий хмыкнул, до того безумная пришла ему сейчас в голову мысль.

Будто в подтверждение – на реке мелькнул огонёк, с борта невидимой в тумане дровяной баржи долетел протяжный раскатистый клич. Просто клич, предупреждение, чтобы держались подальше от медленно плывущего по речной воде исполина. В таком случае всё равно, что кричать – но вперёдсмотрящий на барже орал южный, раскатистый символ веры:

«Господь един!»

Морена замерцала в ночи, свила себе тело из тумана и замерла, подняв острый, прямой коготь вверх. Один, луч случайной звезды скользнул, льдисто сверкая, по лезвию.

«Ну, да, – подумал Григорий, не к месту и вдруг, – троеперстие такой лапой хрен сложишь».

Встряхнулся, укладывая в голове безумную мысль. Свистнул, показав морене тот же, у заречного отца Акакия подсмотренный жест – ладонь сжата, один палец вытянут вертикально вверх. Тот же «Господь един», только южным, в халифате принятым манером.

– Так, давай, создание Божье, лети сюда. Говорить будем. Да не тушуйся ты, все мы созданы волей единого Бога.

Дело в итоге затянулось на четверть часа, но по результатам Григорий остался доволен. Морена повернулась, откликнувшись, и попытка общаться с маху била по темечку, скручивала, обжигая то холодом, то свирепой адской жарой, такой это был обугленный и перекрученный разум. Григорий поёжился вдруг, сообразив, кого ему напомнила: каторжника, сдёрнувшего на белый свет из мрака темницы. И судорожно вспоминающего, на что похожа свобода и как на ней жить. Но, с Божьей и Катькиной помощью разговор как-то сподобился. Если вежливо и по-доброму подойти, да вдобавок не дёргаться и не нервничать, а как ребёнку всё объяснить, простыми словами, иногда повторяя по три-четыре раза, то вполне можно достучаться. И даже придумали, как без Катькиной помощи морене показывать в ответ, когда она поняла – а когда ещё нет. Дальше всё пошло как по маслу. Уяснив задачу, морена как маяк полетела перед лодкой, обходя баржи, препятствия и опасные места. Так что вскоре Григорий уже стоял на твёрдой земле и задумчиво смотрел на лодку, лежавшую на песке, и размышлял вслух:

– И чего мне с тобой делать? Топить – она, наверно ворованная, ну их к лешему, ещё как пристава, дернут на кражу потом. Так дно пробить нечем. Сжечь?

Огненный мышь на слове «сжечь» встрепенулся. Прыгнул на лодку, и та мгновенно вспыхнула, а огненный зверёк довольно нырнул в пламя.

– Ты чего творишь, негодник?! – растерялся Григорий. – Сейчас вся округа сбежится.

Морена сообразила мгновенно. Лодку тут же окутал пар и холод. Мышь недовольно взвизгнул, выскочил из ледяного облака, громко принялся свистеть-ругаться как самая настоящая мышь-пищуха. Потом осоловевший и толстый, похожий на обычную обожравшуюся мышь – лапки из-за округлившегося пузика еле до земли достают – огненный демон-зверь забрался на плечо Григорию. Морена же тем временем не только затушила огонь, но и разрубила обгорелую лодку на куски, причём деревяшки наколоты были любо-дорого смотреть, словно свежезаточенным топором. Дальше обломки Григорий скинул в воду. Вынесет куски на берег в разных местах, вдобавок всё сильно обгорело – лодку Сеньки Дурова никто не опознает.

А вот дальше Григорий задумался, что делать с мореной. Домой вести, мол, ещё одну зверушку подобрал? Не оценят, мать к огненному мышу-то с трудом привыкла. Да и репутация у морен плохая. Поди объясни, что эта – хорошая, и вообще с ними тоже можно договориться? «С Варварой надо посоветоваться»… – И тут же ехидный внутренний голос добавил, что на самом деле Григорий просто ищет повод с ней увидеться. – «Ну и хочу», – согласился Григорий. – «Ну и иди», – подначивал внутренний голос. – «И пойду».

И пошёл. Взбаламученный странным прилетом «Ракша» ветер выл в крышах, метался, срывал флаги джихада на площади, вертел во все стороны медные петухи флюгеров. Издеваясь, гулко, протяжно выл в печных трубах страшное: «Царёв граду быть пусту!..»

– А хрен тебе! – рявкнул Григорий, по-волчьи, всем корпусом развернувшись куда-то к небу.

Бешено, до звона в ушах, наливаясь дикой и алой яростью. Где-то хлопнули ставни, кто-то невидимый сверху обматерил ночного гуляку, послал по дальнему адресу тяжёлым, заспанным голосом. Григорий встряхнулся, кошачьим скоком – отпрыгнул в тень. Потёр в затылке, стряхивая с себя непонятный, ниоткуда пришедший морок.