Женщины

по геометрии, отбросил раньше срока

игрушечное пианино – нет,

не буду подбирать на слух музыку

из кинофильма старого, мурлыкать

133

слова по нос, фальшивя, - и не мог

понять, что так гнетет и беспокоит

мой дух сегодня вечером – ну, воет

тоскливо ветер за окном, - исток

тревоги, беспокойства где-то глубже

располагался в сердце – я томим

предчувствием был тягостным, дурным,

как будто небо рядышком утюжил

какой-то аггел, либо алармист

невидимый из ангелов – горнист

134

возможных бед, но чаще невозможных.

Я только что поужинал, доев

суп с клецками, а потому, присев

на кухне в ожидании тревожных

сигналов чайника, прислушивался как

бушует Аквилон, хотя на землю

снег все не шел, я знал, что в зале дремлет

отец у телевизора, кулак

под ухо положив, с ним рядом мама

лежала и следила, как там драма

135

киношная закончится, сестра

укладывала кукол спать, за стенкой

лифт двигался, шумя, а я, коленкой

упершись в батарею, между рам

смотрел стекольных, то на отраженье

свое в стекле взгляд наводя, то вглубь

пространства обращая его, в хлупь

чернеющую ночи, и движенье

скользящих фиолетовых клочков

на небе наблюдая – облаков

136

разодранных – на фоне бледно-красной

луны на горизонте; мерный стук

преследовал весь вечер – этот звук

шел с улицы и, чтобы было ясно,

откуда он, я вышел на балкон,

пройдя через родительскую спальню,

сквозняк взметнул почти горизонтально

из тюля занавеску, как пистон

стрельнула фортка, видимо, на кухне,

сама собой захлопнувшись, и двух нет

137

секунд, как похозяйничал сквозняк

в квартире, я захлопнул за собою

дверь на балкон чуть нервною рукою,

и ветер щеки, уши, шею, всяк

кусочек тела, охватил прохладой

колючей, я прошел чуть-чуть вперед

и свесился с балкона, замер, вот

хлопок раздался сильный где-то рядом

на пятом иль четвертом этаже.

Опять хлопок. Стоял настороже

138

минуты две, пока не разобрался,

в чем дело: видно, двери на балкон

открыты были и, набрав разгон,

стучали о косяк. Я догадался,

что это на четвертом этаже.

Туда еще жильцы не заселились,

строители наверно поленились

закрыть балкон. Но мне почти уже

невмочь стоять на холоде. Вернулся

я в теплую квартиру, встрепенулся

139

от мысли, что давно уже кипит

наверно чайник. Через занавеску

из палочек бамбуковых, подвеской

являвшихся в прихожей – дефицит

тех лет, - прошел, шурша; в трюмо, нагнувшись,

взглянул на отраженье свое; чуть

плечом задел косяк, пытаясь путь

до кухни сократить и, чертыхнувшись,

вошел на кухню: чайник на плите

был выключен. На стуле, в темноте,

140

сидел отец: курил возле окошка.

Я свет включил; пришла на кухню мать:

«Что ты так грустен?» - стала обнимать

меня и подзадоривать немножко.

Я жаловаться с детства не любил,

и потому не пояснил причину

глухого беспокойства, лишь кручину

запрятал глубже, с мамой говорил

я бодрым голосом, но, чай попив, улегся

пораньше спать… Я для того увлекся

141

подробностями, чтобы передать

предчувствие дурное, что, к несчастью,

меня не обмануло в то ненастье.

Как я сказал, улегся рано спать

как никогда я… Утром же услышал

ужасную историю: упал,

разбившись насмерть, наш сосед, что стал

лезть по балкону на этаж, что выше

располагался, где стучала дверь

в пустующей квартире, чтобы дщерь

142

его могла уснуть спокойно – дочке

был годик лишь. И сам он молодой

парнишка был, из армии домой

вернувшийся недавно… Как в сорочке

прозрачной обезумевшая вмиг

жена его с балкона голосила,

как родственники выли, как просила

соседка, по «03» звоня, на крик

невольно перейдя, скорей приехать

машину «скорую», как долго без успеха

143

спасти пытались парня, я о том

не буду ведать – рано, очень рано

заснул в тот вечер я… И будет странно

и жутко в день печальный похорон,

вернувшися со школы, у подъезда

увидеть на асфальте длинный ряд

рассыпанных гвоздик, и я был рад –

хоть слово это не совсем уместно –

тому, что опоздал увидеть гроб

с покойником, и даже, помню, чтоб

144

не видеть похорон, подольше в школе

потусовался – слишком уж потряс

меня сей случай и хотя не раз

ходил смотреть на трупы, поневоле

сдаваясь любопытству и в душе

испытывая ужас и смятенье,

но в этот раз убило потрясенье

не только любопытство, но в клише

жизнь превратило, я ходил подавлен,

пока опять же не был дух поправлен

145