Женщины
Шрифт:
сквозь двери деревянные под свод
7
прохладный в фотостудию, точнее
не в фотостудию, а в фотоателье.
Там на стенах висели много лет
одни и те же фотки – Гименея
ряд подопечных, дети в кружевах
среди игрушек, старец с псевдомудрой
задумчивостью, женщина, что пудрой
лицо перебелила, в общем – швах.
На улице, по краюшку бордюра,
мальчишка шел. Вот дедушка, что курит
8
и
в отдел, должно быть, винный. «Пьяный угол» -
так место прозывалось, где друг друга
порой толкая, без труда, с трудом,
в любое время суток с торца дома
народ скупал спиртное. Бойкой той
торговле нелегальной никакой
не страшен был запрет. Вид гастронома,
что от меня был метрах в тридцати –
диагональ когда бы провести,
9
то через перекресток проходила
она б тогда, - еще сильнее внес
в мой ум тоску. У гастронома рос
каштан, плоды которого, как с мылом
помытые, лежали на земле,
блестя слегка от бледного неона,
что лился от витрины. Два пижона
свистели на углу кому-то. Хлеб
несла старушка в сетчатой авоське,
вид неприкаянный всегда голодной моськи
10
привлек ее вниманье. Светофор
мигнул зеленым, новенький «Икарус»
проехал, в его окнах, как стеклярус
рассыпанный, мелькнул, внося мажор,
свет отраженный светофора. Только
по Карла Маркса транспорт проходил,
по Пушкинской, где я стоял и был
так одинок, движения уж сколько
не наблюдалось – улица была
лет пять как пешеходной. Подняла
11
с асфальта сумку женщина, пред этим
ее случайно выпустив из рук.
Меня привлек сначала колкий звук
разбившейся бутылки – там, в пакете,
у женщины сквозь битое стекло
струилось молоко. Она достала
осколок, что-то вслух пробормотала
и далее пошла… Днем так пекло,
сейчас же ветерок прохладный волос
мой вздыбил на руках. Истошный голос
12
раздался вдалеке – то молодежь,
должно быть, веселилась, сбившись в кучу.
Я сам такой, как и они – на случай
замечу тут и тоже ведь хорош
в кругу себе подобных… Что же это
во мне живет? Какой-то странный взгляд
на вещи, этой жизни я не рад,
другой же не видал… Скорей бы лето
окончилось, и школа забрала
мое вниманье от избытка зла,
13
разлитого в округе… Ковыляя
шел
инвалид, бессмысленно крича;бежали дети, с визгом хохоча;
звучала песня из окна блатная;
раздался где-то скрежет тормозов
автобуса; едва заметный запах
донесся хлеба теплого; на лапах
той моськи, что к старушке шла на зов,
была веревочка; мальчишка поднял пачку
упавшую от «Кэмела», подачку
14
просил нетрезвый нищий, он в карман
засунул хлеба корку и котлету;
прикуривал от спички сигарету
толстяк на перекрестке; обнял стан
подруге юноша; осколки от бутылки
бросала в урну женщина, едва
их доставая из пакета; два
окна зажглось – мелькнули там затылки; -
тоска щемила сердце, - не забыть
мне грусти той, какой уже не быть…
II. ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ
15
Я чувствовал потребность в идеале.
И вот, спустя неделю или две,
шурша по пыльной выжженной дресве,
я по аллее парка шел; летали
вороны тучные, садились на цветы
желтофиоля трутни; флокс на землю
ронял бесшумно лепестки. Все дремлет
и все постыло. В небе шли следы
от самолета – полоса глиссада.
Хотел быть летчиком… Но этого ль мне надо?..
16
И я решительно отправился искать
в Дворец красивый Пионеров что-то
себе по интересу: уж давно-то –
почти что год, - как начал я мечтать
о славе артистической. И первой,
кто во дворце мне встретилась, была
Ирина Леонидовна, вела
она кружок мне нужный, с сей минервой
я пообщался где-то пять минут
и понял: вот где горние живут.
17
Все стало на свои места. Я счастлив
домой вернулся, легкость на душе
была необычайной. Ровно в шесть
на следующий день читал я басню,
а после Исаковского стихи,
на сцене стоя в полутемном зале.
Взгляд мой блуждал то вверх, где на портале
висел софит, то в сторону – плохим
я был чтецом, хотя и с выраженьем
читать старался, но ступней движеньем,
18
вовнутрь их выгибая, не сумел
смущенья своего не выдать; впрочем,
и взгляд блуждал, и покраснел я очень.
А, может быть, напротив, был я бел.
Ирина Леонидовна, прослушав
мой чтецкий дар, дала «добро», и вот
я оказался там, где палец в рот
ребятам не клади, где каждый лучше
другого, где признать я был готов