Цветик
Шрифт:
– А я вот на море хочу, особенно, когда оно штормит. Андрюха Бабур видел, говорит, жутко и восторг зашкаливает. Но это на следующее лето, может, с Санькой и соберемся, сейчас вот через десять дней поедем учиться, вернее, сразу в колхоз. Первый раз день рождения буду без своей, как ты скажешь-свиты, отмечать. Обычно здоровски бывает - всякие хохмы придумывают, розыгрыши, дурачимся много.
– Когда?
– Что когда?
– День рождения твой?
– Седьмого сентября, а на следующий день - именины у Наталий. Это баба Катя меня так настояла назвать, родители хотели Ирина или Марина, а она по
– Не, не Натахой, как-то по-собачьи, а Наташенькой, Наточкой.
– Да ладно, мне коза-дереза больше нравится.
– Глупышка!
– Ванька притянул её к себе, - да не боись, не буду я ничего, вижу же, что ежиться начинаешь.
– Так от воды прохлада идет.
– Вот и погрейся возле меня.
Опять помолчали, темнота понемногу серела... Ванька вздохнул:
– Пошли, скоро народ вставать начнет, а ты ещё не ложилась, утомил я тебя своими разговорами.
Пошли неспеша, держась за руку. Наташка и хотела бы и отнять, но разве у Чертова из лапищи выдернешь? У их калитки он чмокнул её в нос:
– Спокойной ночи, не, утра, маленькая!
Едва отошел, его окликнули:
– Капитан, на пару слов!
– А чего это ты, Санёк, меня капитаном стал звать, вроде бы по имени давно общаемся?
– Ну, видишь ли, - замялся Санька.
– Вижу, вижу... не то ты думаешь, я сам за неё кому хошь пасть порву.
– Точно? Не обидишь?
– Как думаешь, смогу я ей хоть немного нужным стать? Я завтра отчаливаю, там будет командировка месяца два-три, потом приеду - заберу, если, конечно, будет согласна.
– Значит, все у тебя серьезно?
– Более чем, Санёк!
В воскресенье после обеда стали собираться домой. Алька задерживаться не стала, - Авер вместе с Витьком и Чертовым уезжали в ночь. Иван, помявшись, все-таки решил садиться здесь на станции, а ребята присоединятся к нему в Горнозаводске. Он было попробовал переубедить мамку и деда, что ничего не надо ему совать из варений-солений, все взял дядька. Но кто б его слушать стал?
– Вы удвоем вона якие здоровые, унясете!
И натащили им... принес Васька чего-то в коробке, отметились Натахины пажи, принесли большую сумку.
– "Всяко-разно пригодится" - я тама все подписал, для твоей матушки и сестричек всякие травки сушеные, ты не боись, у меня бабка всю жизнь травы вместо чаю, а и грибов сушеных, и черниги малость, - разъяснял Валёк, - мы ж тоже уважаем добро, а ты, Иван, вона с нами возился постоянно, вместо отдыху-то. Ещё, бабка моя всегда говорит - если от души тебя люди уваживают, грех отказываться! А и проводим тебя, все баулы поможем погрузить, ты это... если будет желание и время, приезжай ещё к нам. Мы тебе рады будем, всегда.
Ребята дружно поддержали его, а Ванька лихорадочно соображал, как ему сказать Наташке, что он... И что он? Посмеется и скажет, как тогда:'иди дяденька, и не просто иди...'
Плюнув на все, пошел к Плешковым
– Наташа, надо поговорить!
Одетая в свои драные шорты и майку, разлохмаченная и смущенная пристальным взглядом Ваньки, она выдавила:
– Подожди, переоденусь.
– Пошли, немного прогуляемся!
Сели на недальнем бугорке, откуда весь поселок был как на ладони. -Я... вот через три часа уезжаю, скажи, могу я надеяться, что
небезразличен тебе?– рубанул с плеча Ванька.
– Ну, я не знаю...
– растерялась Натаха, - как-то это всё неожиданно... мне трудно... я...
– Понятно!.. Ладно!
– он помолчал, потом встал.
– Пошли, коза-дереза. Надо ещё гостинчики упаковать, да и чё твое время занимать?
Он протянул ей руку, помогая встать.
– Что ты со мной как с барышней кисейной, - удивилась она, - я пока не развалюха.
Он как-то грустно усмехнулся:
– Наоборот!
– и резко шагнул вперед.
– Пошли!
Наташка поплелась за ним следом, разрываясь между желанием сказать, что нужен, и боясь... На глаза навернулись слезы, и она, запнувшись, полетела на землю. Ванька едва успел поймать её.
– Что ж ты падать взялась постоянно, не развалюшка?
Она, как-то судорожно всхлипнув, спрятала у него на груди лицо и робко обняла его за шею. Ванька замер... минут пять стоял не шевелясь, потом отмер, бережно-бережно оторвал её лицо от груди и опять начал вытирать её слезы.
– Детский сад, - качал он головой, заправляя волосы за ухо, потом вгляделся в её лицо и начал тихонько целовать, приговаривая:
– Как теперь без тебя тошно будет коза-дереза.
– Вань, а ты мне будешь писать?
– Обязательно! Только прошу тебя, не паникуй, если долго нет писем... значит, я в очередной дыре, в командировке. Не придумывай себе ничего, просто пойми, я от тебя никуда, длиннючая, вреднючая, ехидина мелкая, заруби на своем, - он аккуратно поцеловал её в нос, - конопатом носу - Ванька Чертов никогда пакостником не был и слово держать умеет.
– И ничего я не конопатая! Ну, подумаешь, несколько веснушек!
– А я про что? Они такие милые, - он опять целовал её веснушки.
– Так, стоп, пошли, пока у меня ещё сил хватает сдержаться, - он жадно и крепко поцеловал её.
– Все, маленькая, приеду, как только сумею. И к тому времени ты точно поймешь, нужен тебе я или это так, мимолетно. Коза-дереза, а мне-то от тебя ждать писем?
Коза только кивнула. Так и пошли молча дальше и уже у самого поселка в тени березки, его невероятная врединка окликнула:
– Ваня!
Он остановился, вопросительно глядя на неё.
– Ваня, я я буду очень ждать твои письма!
– и покраснев, вдруг сама прижалась к нему и, привстав на цыпочки, потянулась к нему губами... -Милая!
– Чертов сжал её в объятьях, - маленькая моя!
Он, забыв про все, целовал свою козу-дерезу. Потом резко выдохнув, остановился:
– У меня же башню сносит, пошли, иначе...
. И шел Ванька как-то боком, а его мелкой занозе и невдомек было, почему он так неудобно идет.
ГЛАВА 20
Дома Альку ждали аж три письма из Сербии и... картина 60х40, с которой счастливо улыбались Аверы. Художник Гоша сдержал-таки слово, Ванька привез холст, Саша сделал рамку и повесил в спальне над кроватью.
Минька восторженно застыл возле неё:
– Мама, какие мы красивые! Ой, а это ёще, смотри, мам, мы с Ваней!
В рамочке, стоящей на комоде, был небольшой, чуть больше фотографии рисунок - Чертов держал на руках Миньку и оба заразительно смеялись.