День Рыка

Остров не позволял сбежать, повеситься или утопиться. Думаю, что мы умрем в ту самую секунду, когда почувствуем, что можем быть счастливы. А самое главное – что у нас на это счастье есть полное право.

Если честно, я хотел бы уйти добровольно.

Иногда мысль превращалась в навязчивую идею, но чья-то воля гасила вспышку безумия. Мне оставалось только рассуждать о том, каким мог быть мой уход, если когда-нибудь контроль ослабнет и я доберусь до финала истории.

Мой полет будет иметь логичное завершение. Едва ли я сдам назад или останусь жив, если смогу полностью управлять собою. Необходимо всего лишь рассчитать усилие для ускорения и верное направление.

Уход продуман до мелочей: перед ужином я покину лачугу, прихватив пакет с нехитрой снедью и выпивкой, чтобы встретить последний закат мира на верхней площадке маяка, где вода и небо делят картину мира на две части. Несколько глотков из бутылки ознаменуют момент прощания.

Я буду пить во имя солнца, во имя неба, во имя воды и всех бедолаг, что прожили со мной на острове до последнего часа. Я пожелаю им дожить до часа правды, когда свершится невозможное и всем станет ясно, зачем нас направили сюда и почему так долго держали на привязи. Быть может, кому-то и вовсе удастся покинуть остров и добраться до дома, где бы он ни находился. Я верю в то, что он существует, и пусть там окажутся те, кто считает, что любая разлука – это лишь прелюдия к воссоединению.

Если есть на свете человек, виновный в нашем положении, и он несет ответственность за то, что мы заблудились не только в географических координатах, но и в мыслях, пусть он будет найден и прилюдно осужден по всей строгости. Если законное наказание покажется недостаточным – повешен в назидание тем, кто почувствовал право вершить чужими судьбами. Если таких людей много, пусть всех их коснется кара.

Мне не нужна справедливость, уравновешенная противоборствующими сторонами. Я желаю мести, выстроенной на мучениях мучителей. Око за око – и никаких нравственных обязательств, пока они не рассчитаются за каждое отнятое мгновенье наших жизней.

К моменту, когда звезды проявятся на привычных местах, я опустошу бутылку и встану на ноги, опираясь на стену. Останется рассмотреть существование на острове сверху вниз, развести в руки в сторону и разбежаться для прыжка. Превратиться в ту самую точку, с которой все началось и которой мой путь закончится.

Жаль, что не было приличной одежды для такого случая. Момент требовал соблюдения формальностей. Вмятое в камни тело, и тело, вмятое в камни, но облеченное в ладно скроенный костюм, – это два совершенно разных тела.

В первом случае кульминация трагична, но подробности не имеют значения. Смерть вызвана импульсом, нежданным порывом, решился – и сделал.

Во втором случае остатки пикника на смотровой площадке, подобранный гардероб, записка, оставленная на видном месте, подчеркивали силу поступка, оформленное предварительное решение. Открывается возможность дискуссии, но нет причин сомневаться в том, что действие произошло не из-за слабости или буйства эмоций. Оно тщательно спланировано, а значит, имело под собой некую подоплеку. Знания, позволившие человеку преступить жизнь с холодной головой, а может, и с ехидной улыбкой на лице.

Да и кому хочется прослыть слабаком? Даже после собственной смерти.

Если есть минимальный шанс существования души, загробного мира, чаши весов, отсчитывающей грехи и добродетели, лучше перестраховаться заранее. Чтобы не мучиться в аду хотя бы от того, что кто-то о тебе злословит. Даже среди таких же неудачников и слабаков люди будут привычно отрицать свою причастность к появлению в таком месте для вечного досуга.

Слишком просто умереть, когда ничего не держит среди живых. Величайший в мире фокус состоит в том, чтобы уйти просто так, без видимой причины. Тех, кто решился на подобный трюк, следует выделить в отдельную когорту, между святыми и самыми страшными грешниками.

Жители острова – узники без приговора. Для нас каждая деталь окружающего пейзажа – повод для того, чтобы обзавестись крепкой веревкой и встретить новый день, болтаясь под потолком. Прямо как эта лампа над головой. Поэтому я был все еще жив, а маяк оставался символом внутренней борьбы без правил.

Вот и вторая кружка застыла в ожидании.

«Сафари». Так мы, кажется, назвали эту партию самого отвратительного пойла на свете. Еще одно слово из прошлой жизни.

На наших экскурсиях в мир диких животных можно рассмотреть местных обитателей на расстоянии вытянутой руки, а если напиток уведет за собой, то и прочувствовать руки на своем лице. Главное правило – не гладить зверей против шерсти и не пытаться залезть под десна, чтобы рассмотреть прикус.

Выбора не было, мы гнали брагу из всего, что попадалось под руку. Давали ей странные названия – это была наша связь с прошлым, от которой с каждым днем оставалось все меньше. Люди глупели на глазах, забывали то, о чем говорили еще вчера. Мостик, переброшенный в сторону покинутой жизни, разваливался.

«Сафари».

Черт возьми, что за идиот выбирал название в этот раз? Неужели опять Кремень? Не зря же он стоял на разливе бесчисленный день подряд.

Еще бы знать, каким было прежнее название, а лучше сразу определиться со следующим.

И что у Кремня с рукой? Вернее, как и при каких обстоятельствах вторая конечность отпочковалась от туловища? Я ведь знал эту историю еще недавно, а теперь снова не помнил ее содержания.

В голове столько вопросов, но надо выбрать один, чтобы начать разговор, и второй, чтобы закончить.

Кажется, я пьянею быстрее, чем жидкость проваливается в меня.

Мы – живые экспонаты коллекции человеческого уродства и всевозможных изъянов. Возьми любого и посмотри. Творец был мертвецки пьян, создавая наши тела. Не удивлюсь, если он ехидно посмеивался, запуская пальцы в теплую глину. Прищеплял массу и растягивал ее куски, чтобы получить то, что мы называли «индивидуальными особенностями». Делал процесс важнее результата, чтобы утром проснуться с похмелья и убедиться в собственной глупости, неудачном выборе профессии творца.

Возможно, Бог пытался рассмотреть нас поближе, что-то изменить, перераспределить пропорции, добавить изящные детали, но за каждой работой следует пир. Нельзя делать слишком большие паузы между делом и вознаграждением, чтобы не растерять сноровку и не забыть, в чем заключается главная прелесть работы Создателя.

Вот нас и убрали с глаз долой. На верхнюю планету, содержимое которой вряд ли заинтересует кого-то, кроме немногочисленных обитателей. Тем более что Богу, если он действительно существует, не бывает стыдно, чтобы там ни говорил Оракул. С чего бы ему винить себя, если любая его ошибка воспринимается нами как кара небесная и проверка на прочность. Это мы можем ошибаться и недооценивать промахи, а Он – никогда. Его дело творить и судить, наше – ждать суда и выглядеть во время заседания презентабельно и подобострастно. Безропотно жить, безропотно умереть, безропотно принять распределение согласно поступившим разнарядкам.

Чувствуя свою безнаказанность, Бог, а может быть Боги, легко уходил в запой, оставляя нас один на один с нашими отражениями в зеркалах, которые страшно пугали.

А если задуматься о том, что скрывается за тонким слоем кожи, представить это сплетение мышц, то мысли об индивидуальности и вовсе стираются. Возникает подозрение, что на Страшный суд мы являемся не поодиночке, а крупными партиями. Дни приемки поделены между ангелами и чертями поровну, чтобы не тратить драгоценное время Создателя на распределение, а там – торжество вероятностей. Ты сюда, ты туда. План выполняется, посетители рая вряд ли заявят об ошибке, а в аду об этом заявляют решительно все.