Дубравы

— Нравится тебе у нас? — не выдерживает она такого взгляда.

— Очень, — улыбается он. А сам думает: «Ох и красивая Зайга! И говорит как-то бархатно, мелодично».

Йыван начал понимать некоторые слова по-латышски, догадываться, о чем идет речь. А вот Зайга по-русски никак не могла научиться говорить правильно. Но Йывану и эта неправильность была приятной. Даже ошибки ее в речи казались милыми. Иногда он поправлял Зайгу, заставлял по нескольку раз повторять одно и то же. Не часто Зайге приходилось разговаривать по-русски, хотя русских слов она много знала. Йыван смеялся над ее выговором. А она не обижалась — старалась все перенять, все повторить и правильно произнести.

— А я скоро начну учиться твоему языку! — сказала она однажды.

— А я учить тебя не собираюсь, — поддразнил ее Йыван.

— И без тебя научусь.

— А вот это мы еще посмотрим. Не так это легко, как тебе кажется.

Им было не важно, о чем они говорили, лишь бы быть вместе, лишь бы не разлучаться. Засиживались допоздна, но ранним утром уже опять вдвоем.

О многом передумал Йыван, пока болел, особенно по ночам, когда не спалось. Он мечтал поскорее поправиться, однако понимал, что на фронт он больше не вернется: «Надо будет обязательно найти дорогу к новой жизни. Разыскать людей, которые бьются за счастье народа... Зайга меня поймет, и если любит — ждать станет...»

В семье дядюшки Мартыня Йыван быстро почувствовал себя своим. А Зайга так привыкла ухаживать за больным, лечить его, кормить, что ей даже стало не по себе, когда отец принес Йывану костыли.

— Ну, друг мой! — сказал Мартынь торжественно. — Пора тебе вставать на ноги. Вот тебе конь!

Йыван так и засветился от радости. Наконец-то он с помощью костылей начнет ходить по комнате, а потом выйдет во двор — глотнет свежего воздуха. Кончится это безделье, и он сможет приносить пользу этой ставшей ему такой родной семье. Даже в его положении можно что-то делать! А ведь он, Йыван, и топором, и рубанком, и стамеской владеет с детства. Пока вполне не поправится, сможет здесь кое-что мастерством заработать.

Йыван был растроган.

— Спасибо, дядюшка Мартынь, — говорил он. — Большое тебе спасибо, дорогой! Такого внимания я не заслуживаю. Я ведь для вас обуза.

Дядюшка Мартынь отмахнулся.

— Да что ты говоришь, дорогой Йыван! Мы все так к тебе привязались... Только поправляйся скорее.

И вот настал долгожданный день... Йыван впервые свесил ноги с постели. Раненую ногу пронзила острая боль, но постепенно прошла. Мало-помалу он не только опускал ноги, но и пытался, опираясь на костыли, сделать несколько шагов по дому. Ничего не получалось. Сначала тело казалось чужим, кружилась голова — остатки контузии. Он снова садился, потом ложился, потом вновь брался за костыли. Надо все преодолеть. Иначе жить нельзя... В постели лежать больше невозможно: надо потихоньку возвращаться к жизни.

Йыван, наконец, ценою огромных усилий прошел по комнате — туда и обратно — десять шагов. Скорее прилечь, думал — ненадолго, но пришлось вновь собираться с силами. Хозяева его подбадривали, говорили много ласковых слов.

Вот еще попытка... Вот еще одна... еще... Наконец в один из теплых осенних дней с помощью Зайги он вышел на крыльцо. Тут же сел на скамейку. Огляделся. Вокруг — плодовый сад, кустарники и цветы! Сколько цветов! На ветвях кое-где еще красуются яблоки.

Йыван глянул в небо и вновь перевел взгляд на деревья, полюбовался яркими щечками яблок среди пожухлых уже листьев. Под деревьями — стол, вокруг околочена скамья. Очевидно, когда совсем тепло, семейство дядюшки Мартыня здесь кофе пьет.

Йыван представил себе, как хорош этот сад весною, когда деревья покрыты розовыми цветами, Зайга сказала, что с весны до середины лета в их саду поют звонкоголосые птицы. А в мае соловьиная песня разливается.

И осенний сад красив! Что ни говори, у каждой поры — своя прелесть, во второй половине лета зреют первые ягоды: земляника, позднее — вишня, слива. С приближением осени все красивее выглядят яблоки, груши. Посмотришь — глаза разбегаются. А раньше всех наливается крыжовник — как янтарные бусы качается он в причудливой зелени листьев, словно приманивая. Сорви, попробуй. Трудно удержаться, рука сама тянется тронуть маленькое чудо, будто налитое медом.

А какой цветник! Глаз не оторвешь, Йыван любуется яркими пышными георгинами. И в клумбах, и вокруг дома растут красивые цветы. Ведь, начиная с весны, тут одни сменяются другими — тюльпаны, пионы, а ближе к осени — астры, золотые шары, гладиолусы.

Клумбы называют девичьими грядками, как и у Йывана на родине. Это справедливо — цветы сажают и ухаживают за ними девушки. Каждая девушка старается, чтобы ее клумба была красивее, чем у других. Только успеют осыпаться одни цветы, на их месте появляются другие. И так до самых морозов. Клумба никогда не пугает вскопанной землей. На ней обязательно пышные цветы задышат свежестью... И прохожие невольно бросят взгляд через забор. По клумбе в саду можно сразу узнать, какая девушка живет в доме — старательная или ленивая.

Коли цветы пышные, радуют своим видом — значит, хозяйка не забывает поливать клумбу, ухаживает за хрупкими, нежными растениями. Девушки сажают цветы также вдоль дорожек, а порой возле домов выращивают хмель. Хмель быстро растет, окутывает стены пушистой зеленью. А на зелени сияют золотые гроздья.

Йыван медленно подошел к клумбе. И ему показалось, что цветы дарят ему силы — и нога меньше болит, и голова не так кружится. Йыван молча любуется цветами.

Гладиолусы — как разноцветные шпаги. Создала же природа такую красоту! А что за прелесть Зайга! Она возле цветов еще краше. Словно фея из сказки. Вот легонько поглаживает еще не расцветшие бутоны гладиолусов и что-то вполголоса шепчет при этом.

— Мать сажала, а ты любуешься, — засмеялся Йыван.

Девушка шутя надула губы.

— Я сама сажала. Мои цветы в твою честь растут, — сказала она, но, подумав над своими словами, которые так внезапно вырвались, покраснела. Йыван широко улыбнулся. Он вновь залюбовался девушкой, ему казалось — никогда и нигде не видел он такой красавицы. На ее платье — тоже цветы, она улыбается, и губы кажутся алыми лепестками. Словно перед Йываном не та девушка, что ухаживала за ним многие дни и ночи, а сама королева цветов. Чачавий — так ее имя звучит по-марийски. Йыван никак не мог отвести взгляда от лица Зайги. И даже чуточку побледнел.

— Что с тобой, Йыван? — испуганно спросила девушка.

Он опустил глаза:

— Так, ничего.

Сердце его забилось так гулко, что ему показалось — девушка слышит его перестук. Но почему-то он не смог вымолвить ни слова.

Зайга сорвала огромный красный георгин и подала Йывану. А тот все не мог отвести глаз от ее лица. Девушка растерялась, не понимая, что с ним.

— Тебе плохо, Йыван? Принести воды?

— Что ты, что ты, — произнес он вполголоса. — Зайга, ты волшебница, — сказал он, еще больше смутился и опустил голову.

— Волшебница? — удивленно переспросила она. — Да неправда это!

— Как же это может быть неправдой?

— Меня еще никто так не называл.

— Я готов повторить это сто раз, всю жизнь готов повторять...

Зайга вспыхнула. Она близко подошла к Йывану, поцеловала его и тут же убежала — выскочила за ворота...

Йыван не отрываясь смотрел ей вслед. Поежился, будто озноб прошел по телу: «Что такое?»

Голова у него кружилась, словно он опьянел от запаха цветов. Ах, как хотелось ему догнать девушку и поцеловать ее! Но проклятая нога... А Зайга бежала к озеру, словно летела на невидимых крыльях. Лицо ее пылало, на губах трепетала невольная улыбка.