Душегуб

— Кого ты имеешь в виду? — зарыдал маньяк. — Я не понимаю! Боже, только не мучай!

— Не допросишься! Скажи, где Донни?

Кровь, к несчастью, хлещет слишком сильно, так что он вскоре испустит дух. Струйка просочилась через щель и покапала в воду. Червь извивается от боли и смеет лгать. За это мы отрежем ему палец! Понадобилось пять хороших ударов. Две фаланги полетели в реку, а Келлетриф завопил громче.

— Ты смеешь убивать детей, ты смеешь убивать их без разбору, даже не запоминаешь имён… в конце концов, ты смеешь лгать мне. Плохо.

— А-а-а-а-а, умоляю, — поднявшись на локтях, он медленно пополз в сторону, — хочешь убить — убей, но я ничего не знаю ни о каком Донни и его сраных детях!

— Донни был ребёнком! — нос сломался под моим каблуком. — Как и Дональд Зунтер! Убивая своего сына, ты должен был вспомнить.

— Мой сын?

Я разозлился. И медведь показался бы Келлетрифу бабочкой после тех ударов и порезов, что я обрушил на него! Всхлипы умирающего перешли в стоны.

— Твои муки не станут тяжелее или легче, когда ты признаешься, Душегуб. Но я был бы не против, чтобы ты раскаялся, — проще будет сохранить самообладание, если отвернуться от мерзавца. — Напомню, что мне нужно найти Донни…

— Я не понимаю…

— Донни Цукерон, тупица. Его ты убил последним.

Дыхание похоже на хрип покойника. Жаль, что так быстро. Я мечтал умыться его кровью.

— Ма-а-а-а-ать… — очередной вопль вознёсся к равнодушному небу, — Цукероны — это торговцы крупами? Я воровал у них, но сына не трогал…

Внезапно что-то стукнуло по лодке. Вода зашумела, и чьё-то гибкое тело развернулось у самого причала. Запах крови привлёк левиафана. Эти мутировавшие рыбины достигают семи метров в длину, чрезвычайно прожорливы и просто обожают человеченку. Утаскивают и оленей, и лошадей, но человек — их слабость.

Я уже знаю, как поставлю точку.

— Келлетриф, — показал я ублюдку кусок зеркала так, чтобы он разглядел своё отражение, — ты меня выводишь!

— Келлетриф? — завопил завидным тенором полумёртвый. — Так тебе нужен Келлетриф Эгон, лысый хрен? Я сдружился с ним три года назад, мы стали вместе станцией заниматься. Ма-а-а-ать, он умер год назад! Сволочь, тот, кто тебе нужен, уже откинул копыта!

Чувства перепутались: желание сделать гадине больно — первая нить, вторая — обман Тима и Марка, мстить, третья — выставлен идиотом, обида жжёт диафрагму, вызывает рвотные позывы. Вместе они образуют канат, который меня перевязал и обездвижил. Пальцы впились в оружие, что стало больно.

Я готов взреветь!

Пинком ноги я спихиваю того, кого принял за Душегуба, и отступаю на шаг. С рёвом на добычу бросается левиафан, побрасывая в воздух гибкий лоснящийся хвост. Туча гнилой воды взметается фонтаном, всё вокруг заливает ледяной влагой, и в этом грохоте становится неслышим предсмертный крик жертвы.

Ничего не остаётся, как убрать оружие и в ярости броситься на выход! Я сметаю инструменты, с первого верстака сшибаю всё, до чего дотягиваются руки, подхватываю молоток и крушу им до тех пор, пока тот не вылетает из рук. Тут же попадается рашпиль, вокруг меня бушует вихрь разлетающихся щепок, инструменты летят на пол, а грохот недостаточно громок, чтобы перегреметь мой рёв!

Идут часы, за которые я разбираю это место на доски! Во мне полно сил крушить!

18:47

Зря потратил целые сутки — хитрая интрига полиции, чтобы убрать меня на время с игровой доски. Говорить с Тимом я нынче не в состоянии: велик шанс не удержаться и броситься на калеку. Пустое.

Произошло многое, я успел на кульминацию спектакля: двое леших нашли Донни, а Марк бросил в клетку Харона. Затем выпустил — я проследил за исходом случившегося. Чедвер чист, все его кровавые грехи не имеют никакого отношения к буйствам Душегуба.

Чутьё, чутьё… Марку просто понравился Харон, не спорю, в качестве маньяка он удобен, гаварцы покивают и скажут, что садистом, в самом деле, был он. Но они ошибаются…

Душегуб хладнокровен и расчётлив, в его голове механизмы смазаны, глаз не дёргается, а за вольности он должен себя наказывать. При всём уважении, бородатый алкоголик с замашками клоуна совершенно не подходит под это описание. Харон может строить из себя и героя, и хозяина жизни, и самого бога, но это не вымарает из его характера мягкого фундамента.

Его руки, душа ребёнка, дрогнут и отдёрнутся.

За десять минут избитый Чедвер проковылял чуть больше двухсот метров. В конце концов, ноги не выдержали, и он шлёпнулся на асфальт. Растянулся, не в состоянии вновь подняться. Легко спутать с трупом, опять же потому, что и живой, и мёртвый мало интересны людям. Рад бы провести эксперимент и посмотреть, как долго мертвец пролежит без внимания.

Разве что ворон и собак придётся отгонять.

Харон не пошевелился, когда я подошёл. Ткнул его носком ботинка в бок, что вызвало протяжный стон. Речь боли, не человека.

— Чедвер, слышишь меня? — присел я на корточки и шепнул лежащему на ухо.

— Да… Ты кто?..

— Неважно. Где живёшь?

Харон промычал и попытался приподняться на локтях. Почти удачно.

— Сам ты не доползёшь.

— Я пьяный бываю в куда худшем состоянии, — огрызнулся он, — справлюсь.

— Справится он… Говори, где живёшь? Подброшу.

— Сговорился уже с одними! Согласись, то, что ты видишь, мало похоже на хороший результат. Ступай себе мимо.

Упрямый. Я поднялся и обошёл полумёртвого. Кряхтенье и стоны ни на секунду не прекращаются. И тут Харона вывернуло наизнанку с характерным звуком людской слабости. Мне стало мерзко, но я умудрился остаться на месте.

— Выглядишь, как мешок с говном. Буду откровенен: меня тошнит. Я тут не спасителя корчу — есть разговор.

— Я весь твой, — прокряхтел Чедвер.

— Не здесь.

— А что тебя может смущать? Свежий воздух, тихо, сухо… Капризный ты наш…

Очередная волна заставила восхититься человеческим желудком: он способен извергать огромное количество мерзости. Собрав волю в облёванный кулак, Чедвер встал на колени. Ко мне обратилась грязная улыбчивая рожа. Во тьме зрелище выглядит даже жутко.

— Так что ты хочешь меня спросить?

— Сперва, где ты спать предпочитаешь?

— Дома, — растянул безразмерную пасть Харон. Улыбка мне не понравилась: похожа на ту, что в тыквах вырезают, а эти тыквы меня раздражают.

За то, что вывел меня из себя, я влупил пощёчину, небольную, но поучительную. С мутанта свалилась радость, а когда я схватил его за ворот, он даже нахмурился, играя синяками. Наши лица сошлись, настало время орать:

— Где ты живёшь? У меня не так много времени!