Эксперт № 24 (2014)

Правительства стали заявлять, что в области здравоохранения нужно проводить реформы, иначе ситуация может выйти из-под контроля. Одной из первых мишеней стала фармацевтическая отрасль, в частности из-за слишком больших доходов: за первое десятилетие нынешнего века чистая прибыль 11 крупнейших мировых производителей лекарств составила, по данным Health Care for America Now, более 711 млрд долларов.

Компании же заявляют, что они отнюдь не жируют: инвестиции в инновационные продукты постоянно растут. По данным, приведенным PwC в обзоре From Vision to Decision Pharma 2020, затраты на одну молекулу в пятилетнем промежутке с 2002-го по 2007 год в среднем составляли 2,8 млрд долларов, с 2007-го по 2011-й — уже 4,2 млрд (см. график). При этом аналитики в начале XXI века говорили, что, несмотря на рост инвестиций, который за десять лет составил более 1 трлн долларов, новых лекарств появляется все меньше. Фармацевтические компании, естественно, тоже обеспокоенные таким положением дел, стали увеличивать количество разработок. Тревогу вызывает и тот факт, что многие разработки «слетают» на разных стадиях проекта, в том числе на дорогостоящих. Выясняется, что кандидаты не показывают нужного эффекта или проигрывают по сравнению с конкурирующими разработками. По некоторым данным, общие финансовые потери от неудач с 2010-го по 2013 год составили около 240 млрд долларов. Прогнозируемая доходность инвестированного капитала в R&D за те же три года уменьшилась почти вдвое. Почти на год увеличилась средняя продолжительность разработки, в 2013 году она составила 14 лет. А это тоже делает продукт дороже.

Цены на инновационные лекарства порой похожи на номера телефонов, особенно если речь идет о препаратах для лечения так называемых орфанных заболеваний (редко встречаемых — один случай на 1,5–2,5 тыс. человек). Скажем, лечение одного больного с синдромом Хантера, при котором недостаток фермента вызывает глубокие изменения кожи и внутренних органов, стоит 375 тыс. долларов в год, пароксизмальной ночной гемоглобинурии, связанной с распадом эритроцитов, — 410 тысяч. И даже лечение не таких уж редких видов рака — рака груди, колоректального, меланомы — может стоить от 50 тыс. до 130 тыс. долларов в год и больше. Для онкологии это особенно чувствительно: в последние годы компании, используя новые фундаментальные открытия, стали разрабатывать так называемые персонализированные препараты, инвестиции в них сопоставимы с инвестициями в любые другие лекарства, а вот предназначены они для более узких групп пациентов.

Многие страны стремятся уменьшить расходы, используя различные меры. Например, стимулируя использование более дешевых по сравнению с инновационными средствами дженериков, устанавливая границы цен как на дженерики, так и на те препараты, которые закупаются в госпитальном сегменте; в некоторых странах практикуется согласование цен на стадии их разработки. Учитывая, что во многих странах, в частности европейских, государство оплачивает лечение таких социально значимых заболеваний, как рак, диабет, сердечно-сосудистые заболевания, регулирование государственного финансирования и ценообразования непосредственно сказывается на фармацевтических компаниях, особенно фокусирующихся на разработке новых лекарств.

Таблица 1:

Топ-20 фармацевтических компаний по объемам инвестиций в R&D в 2012–2013 гг. (млрд долл.)

По словам представителя компании AstraZeneca, эти проблемы лучше всего решать в рамках диалога. В последнее время все больше распространяется практика, когда государство и фармкомпания работают по принципу разделения рисков: государство оплачивает стоимость препарата лишь в том случае, если тот оказался эффективным для пациента. Либо производитель берет на себя часть затрат в ситуации, когда эффективность препарата можно измерить с помощью специально разработанного диагностического теста. Оптимальным для компании видится вариант, когда государство запускает переговорный процесс о снижении цены с производителем, гарантируя закупку препарата в течение длительного времени.

Впрочем, аналитики отмечают, что Европа за пять послекризисных лет снизила потребление инновационных препаратов. Прогнозы на ближайшие годы довольно вялые, рынок ожидает стагнация. Ожидается уменьшение финансирования инноваций.

Риск дешевым не бывает

Несмотря на не лучшие предпосылки для инноваций, большинство фармпроизводителей из верхней двадцатки пока увеличивают расходы на R&D. Из всех отраслей промышленности фарма, согласно Global Innovation 1000 Study, инвестирует в разработки больше всех: в пять раз больше, чем аэрокосмическая и оборонная промышленность; в четыре с половиной раза больше, чем химпром; в два с половиной раза больше, чем отрасль ИКТ. Но это и неудивительно, ведь для многих компаний появление новых инновационных препаратов на рынке — порой вопрос даже не заработка, а выживания. Известно, что последние годы были весьма непростыми для фармы: пик патентного обвала пришелся на 2012 год, а за все время обвала, по подсчетам аналитиков, компании потеряют примерно 200 млрд долларов. «Вместе с патентным обвалом для многих компаний заканчивается и сытное время блокбастеров, препаратов, приносивших в год от одного до десяти миллиардов долларов, — говорит старший партнер Management Centre Europe Сергей Давыдов . — Компании начинают уходить в более узкие ниши. Конкуренция возрастает, и нужно постоянно доказывать, что ты сделал принципиально лучший продукт». Однако, как уже отмечалось, компаниям очень трудно сократить издержки на R&D. Как отмечал топ-менеджер одной крупной фармкомпании, действительно инновационный продукт не может быть дешевым. Фармкомпании оперируют в условиях высокого риска, ведь примерно из десяти продуктов удачным может стать один, и выясняется это уже на поздних стадиях разработки. А все затраты на неудачи должны покрываться одним удачным продуктом.

Компании всячески пытаются оптимизировать свою деятельность. Наиболее простые решения лежат не в сфере R&D. «Продаются целые подразделения, идет специализация в тех нишах, в которых компании чувствуют себя наиболее уверенно, — комментирует Сергей Давыдов. — Недавно швейцарская компания Novartis продала свое подразделение по производству вакцин английской компании GlaxoSmithKline, а взамен купила у нее бизнес по производству лекарств против рака. Канадская компания Valeant очень агрессивно себя ведет на рынке, все время что-то покупает, специализируясь в таких областях, как дерматология и офтальмология». AstraZeneca хочет сосредоточиться в основном на онкологии, сердечно-сосудистых заболеваниях и болезнях нарушения обмена веществ.

По словам управляющего партнера венчурного фонда Torrey Pines Investment Николая Савчука , практически все крупные компании произвели коренную ревизию своих портфелей. Они концентрируются на определенных направлениях (онкология, диабет, средства против боли, вакцины и проч.) либо занимаются орфанными препаратами, которые стоят очень дорого, но в развитых странах оплачиваются государством. В портфелях бигфармы примерно 30% всех кандидатов в лекарства — противоопухолевые средства. По данным компании IMS Health, доля этого сегмента в мире к 2015 году достигнет 75 млрд долларов. «Сейчас есть возможность зарабатывать на нишевых продуктах или орфанных, — говорит г-н Савчук. — Sanofi в свое время купила Genzyme, сделавший линейку орфанных препаратов стоимостью 200–500 тысяч на пациента в год. Если пациенты знают, что без инновационного лечения они гарантированно умрут в ближайшее время, а с новым препаратом гарантированно на 90 процентов выживут, они давят на государство. И здесь уже начинается область не экономики, а политики. Эта область всегда была достаточно политизированной. Всем хорошим правительствам — и даже плохим — нужно показывать непрестанную заботу о народе».

Таблица 2:

Общие расходы на здравоохранение в некоторых странах (% ВВП)

Укрепляясь в определенном сегменте, компания в какой-то степени преследует цель стать либо самым сильным игроком, либо вообще монополистом. Тогда ей будет легче разговаривать с чиновником, который в свою очередь несет ответственность перед пациентом.

Некоторые компании нацелились на стратегию создания персонализированных средств. «Разработка препаратов и сопутствующих диагностических тестов позволяет выявлять группы пациентов, для которых терапия данными препаратами будет наиболее эффективной, а побочные явления минимальными, — говорит Петер Хуг , руководитель подразделения компании Roche по Восточной Европе, Ближнему Востоку и Африке. — Подобный подход помогает избежать нерационального расходования бюджетных средств, направляя финансовые потоки в нужное русло». Таргетный препарат для персонализированной медицины не становится дешевле, но компания убеждает регуляторов, что в целом применение нового лекарства принесет выгоду. Давление на цены, по мнению Петера Хуга, не должно компенсироваться за счет базовой стоимости: «Это необходимое условие сохранения способности компании производить инновационные препараты, она должна быть в состоянии заработать средства, которые будут направлены на разработку новых продуктов в долгосрочной перспективе».

Еще один способ экономии — сокращение персонала. «Международные компании выставили на улицу десятки тысяч сотрудников, в основном тех, кто занимается исследованиями на ранних этапах; в иных компаниях сокращение исследовательских отделов составило 20 процентов, — рассказывает Николай Савчук. — Им помогает то, что в США сейчас достаточно оптимистичный инвестиционный бум в отношении публичного сектора. Многие биотеки разместили акции и получили доступ к публичным деньгам. Они расширяют свои исследования и подбирают квалифицированные кадры больших компаний. В свою очередь бигфарма рассчитывает, что, сократив расходы на исследования, она пополнит свой портфель за счет этих малых биотеков».

Слияния и поглощения тоже позволяют прилично сэкономить как на людских ресурсах, так и на производственных мощностях и маркетинге. «Компании покупают одна другую, но посмотрите, что потом остается от купленной, — говорит Сергей Давыдов. — Лишние заводы или подразделения никому не нужны, от них избавляются, ценность имеют только продукты».

В последнее время все активнее применяется стратегия партнерства. В частности, фармкомпании, по словам Николая Савчука, стремятся разделить риски с венчурными фондами. После кризиса те заметно отощали, потому что перестали получать долю от инвестприбыли многих традиционных консервативных партнеров, которую направляли в сравнительно высокорискованные биотеки. Сейчас уже большая фарма практически нанимает венчурные компании, чтобы те занимались сбором возможностей, и общие вложения уменьшают риски для всех партнеров: «При этом фарма гарантирует выходы венчурных фондов по инвестициям. Можно вспомнить подобные сделки GlaxoSmithKline и Avalon, Sanofi с Third Rock, Johnson & Johnson с “ХимРар Венчурс”».

Гранды также входят в партнерство с маленькими биотеками или академическими лабораториями, авансируя разработки и не отвлекая большие ресурсы до подтверждения концепции. Разделение финансирования и рисков происходит и за счет объединения усилий крупных компаний по принципу «лучше поделиться, чем провалиться». Такие альянсы по отдельным продуктам могут касаться как разработки, так и клинических исследований. Партнеров иногда находят и в других странах, где затраты, к примеру, на клинические исследования существенно ниже. Партнерства помогают немного сэкономить уже на стадии R&D. «Этому же может способствовать и тактика, которую сейчас применяет GlaxoSmithKline, — говорит Сергей Давыдов. — Они выделили некоторые исследовательские подразделения, сделав их достаточно независимыми. Есть базовое финансирование, но основное — по результату».