В наличии все атрибуты:двустворчатая, как тиски,дверь с анаграммою в три буквы,славянским символом тоски,с инструкцией, что запрещаетв кабине смех, куренье, флирт,и зеркалом, где всяк с прыщамисебя увидит. Словом, лифт,что, исключая дни поломок,туда-сюда, верней, вверх-внизжильцов, гостей, котов, болонокперемещает, гуманист.Какое чудо! Нужной кнопкинажатие, и ты уже,не утрудив нисколько ноги,стоишь на нужном этаже.Однако я живу на третьем,оторван от земли едва:и видит Бог, не жажду встретитьтам, в зеркале, я № 2.И потому порою маюсь,однако, слабость утаив,самодержавно подымаюсьпри помощи своих двоих…Буксующей машины фарымигают, радужно искрясь.Ату, грядущие татары!Или туман вам застил грязь?Так соберите чувства-мысли,дабы постичь, что, злись-не злись,асфальты русские раскисли,да и ботинки расползлись.Да и пальто до основаньяпромокло – убеждаюсь в чем,ключ
из кармана доставаяи пальцы омоча ключом.Но что творится в этом домесо мной, с основами основ?Лифт отвечает как термометрна приключившийся озноб,когда безлюдная кабинавзмывает в вышину стремглав.Как это объяснить? Обидно,не мистик я… И дверь, и мгла,и ключ, и так в подъезде тихо,что слышимо – который год! —дыханье судеб-сталактитовпод капельницей непогод.1977
«Память словно снежный ком…»
Память словно снежный ком.Покатился с первым шагом.Как с ним весело, легко! —на дворе зима, а жарко!Хохочу, его качу,сам того не замечая:с каждым шагом он чуть-чутьтяжелее, чем в начале.Был он лёгок, мал – снежок.Но два шага, и сумел онвырасти весьма: тяжёли с футбольный мяч размером.Память – снежный ком. Когоон толкнул, коснулся боком,тотчас тот – лишь часть его,шара, слепленного Роком.Я растерян. Ком растет.Не пугай меня, не путай —погоди, постой! – Но тотбольше с каждою минутой.Больше дров, чем дальше в лес,но и – заблудиться шансов…Не хочу – качу. Рефлекс.А коль так – считай, что счастлив!Снежный шар и землянойОказались двойниками…Катится передо мнойчувство почвы под ногами.
Фрау Холле
Неба нет ни капли в стальнойатмосфере осенней.Самолет в 16–00,скрывшись за кровлей соседней,очевидно выронил звук,тот, что, будучи вспорота,издает подушка. И пухначал кружить над городом.И к вечеру стало светлеть.Да так, что больно смотреть.
Вице-адмирал Шишков – поручику Лермонтову
Хоть кол теши, хоть плавай Ледой,хоть, извиняюсь, в глаз ударь —он всё своё, о буре этой…Нет, милостивый государь!Шторм – это значит пароходствуУбыток, да ещё какой.Тебе же подавай, прохвосту,ценою бедствия – покой.Уразуметь давно пора бы,что буря – зло, сплошной ущерб.Тебя бы да на тот корабль,что превратится в груду щеп!
Пейзаж по памяти
Пристойная утеха Аонид,игра пера, любительский рисунок,пейзаж, каким рассеянный рассудокего в своих запасниках таит.Под земской сенью тополей и липнекрашеный забор в чертополохе.Картофеля цветы, кобель на блокеда куры в приусадебной пыли.(Богат горохом смежный огород,и машут бело-пестрыми крылами.О, купно с голубями – пред орламипоставленный Талмудом птичий род!)Хохлатки разгребают пёстрый сор.Древесный пух и перья ветер носит.А на прохожих чёрный нос курносити дёсны обнажает пёс Трезор.Горизонталь отраднее глазамлюбых, пускай ничтожных возвышений.Милей кобель, оправленный в ошейник,любезней рынка строгий строй казарм.И в плоском смысле памятный ландшафтоказывался чуть не идеалом —укрыт одноэтажным одеяломиз кровель, крон и кепок, – улучшалнарода нравы, просвещал невежду,а в благодатном действии на мозгтакой пейзаж был чем-то средним междууженьем щук и нюханьем мимоз.Окрестностей горизонтальный ритмнарушен был, как помню, только трижды.Во-первых, храмом. Там вершились тризныда, изредка, крещения. Горитиным, не свечки гривенной, огнёмнарод, что – свергнув идол христианства —играя в клубе в шашки, ждёт сеанса(а кто не так – в бараний рог согнём!)И три перста [1] влекли из кулакалишь старики, у паперти смолкая.Креститься? Вряд ли. Видимо, сморканьеосуществлять без помощи платка.Вторым из прославлявших вертикальбыл Маков, мастер печи класть. Пьянчуга,но тяготевший к Верди и пичугам.Из тех пристрастий вывод вытекал,а именно: вооружась шестом,на голубятню возносился Маков,и пел – в текст канонический со смакомвкрапляя мать – о чувстве, о шестом.Но культовое зданье и печникне шли – к чему досужие вопросы! —в сравнение с мужчиною из бронзы,что взору всю окрестность подчинил.Сверкали зорко из-под козырькана северный пейзаж два тёмных глаза,и под усами медными не гаслаусмешка – он едва, чуть-чуть, слегкане помыкая вовсе, намекал,что нашей жизни чужд уклад фламандский:холст может сгнить, доска – сгореть, сломаться,а бронза – та надолго. На века!..Долг гражданина красен платежом.И дабы в яму не попасть ни за что,гляжу вперед… Тем паче и пейзаж-тона добрых четверть века протяжен.В начале было вот что. Мне пять лет.Со мною всё случается – впервые.К примеру, ем с горчицей паровыекотлеты. Скачет по полю Пеле.По Ретроградской волости телятпривесы циклопичны. Рубль и Кубаменяют курс. Дружинники из клубавыводят первых на Руси стиляг.Из-за общежитийного заборавзираю, как ткачиха с морячкомдают ответы на вопросы пола(о, волк морской, вертящийся волчком!).А я кляну стечение светилза слишком оттопыренные уши.И постигаю, сколь отменно тушитпожар души подкрашенный этил.Засим, поднявши пилигримский стяг,я воспаряю, мысль кружа в химерах.Чтоб возвратиться, Байрон-недомерок,на родину пятнадцать лет спустя…Из трёх вершин остался Божий храмблагодаря тому, что на отшибе.На
паперти паук, подобно Шиве,воссел. А в алтаре хранится хлам.И флегматично созерцает мент,как попираю бренными ногамипустующий, заросший лопухамии уходящий в землю постамент.В печах пылает газ. Трезор беззуб.А голубь, присягнув авиапочте,копается в мемориальной почве.А зоб его походит на слезу…1978
1
Кому уж очень не нравится «три», тот пусть читает «два». Тем паче и храм-прототип – старообрядческая церковь в Рыбацком. (Прим. автора.)
«Нет, заяц, погоди, не кипятись!..»
«Нет, заяц, погоди, не кипятись!А я переболел болезнью роста.И знаю, что до сорока пятидожить – уже немалое геройство.Богатыри немы, а наш удел —слова. А то, что волка кормят ноги,ты опровергнуть не один хотел:вон черепов у столбовой дороги!Чем возражать, немного погоди.Ручаюсь, станешь моего плачевнейво дни, когда, сомненья победив,себя распустишь, будто ополченье.Мир сделать чище, чем он был и есть, —о, я прошел чрез это ницшеанство!Но чтобы стала детская болезньхроническою, вроде ишиаса, —не дай мне Бог!..» – с улыбкой замолчал,вишневой трубкой задымил, как крейсер.А я ушами хлопал по плечам.И до сих пор бешусь, что ты был весел.
Русская морфология
Существительные ссучились.Как подлог – любой предлог.У глагола в лучшем случаепаралич обеих ног.Нету лиц. Местоимениякорчат рожи там и тут.И числительных не менее,прилагательные – лгут.Губы мне кривит причастие,как татарину – Причастие.И лежит язык во рту,как расстрелянный во рву.Служит немоте наречие,одиночеству – союз.Говорю, хотя и не к чему.Понимают – сам дивлюсь.1979
Сонет на Новый, 1980 год
Согласно суеверьям високосным,год будет плох, как семь библейских, тощ.Что не спалит светило, выбьет дождь.И, кое-как укрыта снегом поздним,померзнет озимь. Пищей станет хвощ.А там, глядишь, дождемся черной оспыс Востока. Да и западные козни,когда декабрь минует, подытожь.Бог весть, что воспоследует за этим.Но загодя страдая животом,сажусь к столу с уверенностью в том,что, человече, как Сократ, ты смертен,но знать не знаешь, мыслящий планктон,каким таким китом ты будешь съеден.
«Эпоха августа в разгаре…»
Эпоха августа в разгаре.Простор, сияньем залитой.Но ловит ветер, старый скаред,летящий первый золотойбесхозный лист… О, как давно тыМне люб!.. Живей, быстрей, скорейМчит за прообразом банкнотывольноотпущенный Борей.1979
«Пенсионер бредет по скверу…»
Жизнь – театр.
Общее место
Пенсионер бредет по скверу.Его годами оделя,природа позабыла меру…В последних числах октября,когда загрезила о снегегрязь, отвердев на сантиметр,а солнце уступает с некойпоспешностью грядущей тьме —гляди, он торкает клюкоюгрунт и выделывает пастепенно, с важностью такою,что всяк бы со смеху упал,и зал бы долго колыхалсяи долго усмехался зал,когда б игрец не задыхался,и не слезились бы глаза,и на нос съехавших стекляшекне видел – и не знал простак,что грим на щеки эти ляжет,когда закончится спектакль.
«Оттенки за окном меняет мгла…»
Оттенки за окном меняет мгла.Пространство в атлас юркнуло. И полкапрогнулась. Стали ходики. Леглана стрелки пыль. И форточка заволгла.Ни прошлого. Ни будущего. Толькодва письменных, спина к спине, стола.Да на двоих полуторная койка,где нас лицом к лицу судьба свела.Зарос быльем парадный вход в шато,чтоб ты рождалась (лишь халат и тапки)из мыльной пены, милая. О акмевсех запахов! (благодарю «Внешторг»,Всевышнего и…) Вот примерно так мыживем пред превращением в Ничто.
«Окно венецианского покроя…»
Окно венецианского покроя.Теперь пробьют подобное навряд.Трепещешь, тронув переплёт рукою,как будто открываешь фолиант.В стене, таким украшенной окном,иное показалось бы прорехой.А в это можно, выстроясь шеренгой,выбрасываться хоть вдесятером.
«Древлеславянская желна…»
1
Древлеславянская желнасосновый ствол долбит.А меж ударов тишина,как будто ты убит.И словно бы издалекадоносится глухойгробовщикова молоткаудар очередной.
2
Надеюсь, что ретивые юннатыеще не посадили ту сосну,в которую, бетонные пенатыпокинув, я улягусь (не ко снубудь сказано!) и с чувством наслажденья(я не про те утехи, что грубы)могу взирать на лесонасажденья,не проча молодь в сумрачны гробы.А что ж, давай и вправду скорбность сбавим,помешкаем, цепляясь за ландшафтруками (а придется – и зубами!),чтобы в зрачках остался и в ушахзеленый шум – стук дятла областного,отнюдь не означающий «пора!»Помешкаем – и более ни словапро молоток отнюдь не столяра.
3
Под насекомый аккомпанемент —жужжанье, шебуршенье, стрекотанье —мысль прыгает с предмета на предмет,но их природа остается в тайне.Как, почему? Не ведаю, что запричина? Для чего, куда, откуда?Как зайцы, разбегаются глаза,и голова заходится от гуда.Но там, где лютовал весенний пал,трава, что общей доли не избегла,роскошествует, как Сарданапал,смиренно воскрешенная из пепла.