Тебе, влюбленному туземнов салатно-золотой стог сена,завидую, тишайший колорист!Полуоттенки гомеопатичны,но как врачует наши души птичьитвоей аптеки полновесный рис!Куда мне, живодёру-аллопату!Теория моя – сплошной изъян,а инструмент походит на лопату,которой роют худшую из ямс Иеронимом-Питером на пару(вот мой изобразительный пределПрекрасного)… А ведь и Ренуаруиное уступить бы не хотел!..
Памяти 1960 года
Если и мажут синяк, то зелёнкой, а называют ушибом. Мама в мутоновой муфте и чешских румынках. Отец оглушительно пахнущий «Шипром». Чук и Гек. И загадочные Гэс и Тэц.
Как воспитанный мальчик, «спасибо» скажи, если дядя на улице вдруг угостил барбариской. Но конфету не ешь, а в карман положи. А как дядя уйдёт, сразу выбрось её,
заражённую язвой сибирской.
Дед в кашне и тужурке. Медуза оранжевая абажура. Мечта о торшере. Шатучий стол и анализ стула. Розовощёкий кудрявый дядя-Лёва-мотоциклист и тётя-Муся, на всякий случай пьющая чагу и что-то от глист.
Рисую про войну. Бабка зачёркивает свастику у пылающего фашиста: это нельзя рисовать!.. А когда начну петушиться: мол, можно и нужно – иначе наш подобьет нашего, – страдает моё ухо. И под буги-вуги соседей отправляюсь к бабушкиному Богу, в Угол…
Волк в волчьей шкуре
И переодетым хочу я сам сидеть среди вас…
Ницше. Так говорил Заратустра
Увидя волка в драной волчьей шубеи волчьей маске из папье-маше,– Mon cher! – ему сказал я, – с удивленьемгляжу на Вас. Верней, на Ваш костюм.Что Вас подвигло вырядиться так?Ведь овцы Вас и за версту признают.Но воздавая искренности Вашей,бараниной едва ли угостят.Добро бы Вы натуру преломилии к вегетарианцам подались.А так… я, право, недоумеваю,к чему весь этот псевдомаскарад?..– Ах, юный друг! – ответствовал бирюк(а был меня моложе лет на десять), —Я тоже неприятно удивлён.Такая лень и неуменье думатьв вопросе Вашем… Впрочем, сделав скидкуна юность и неопытность, скажу.Любой баран (и Вы тому пример!)прекрасно знает про обыкновеньеволков ходить на дело, обрядясьв мутоновые шубы и дублёнки.А потому любой баран, завидяв родной отаре чуждое руно,немедленно тревогу поднимает.Он помнит про данайского коняи потому с опаскою взираетна каждую паршивую овцу,её переодетым волком числя.И тем скорее движется к концу!..Я выхожу из лесу не таясь.Небрежным жестом маску поправляю.Одёргиваю шубу. Но ступившага четыре – встану и стою,как вкопанный, на облако уставясь.Зачем, Вы говорите? А затем,чтобы баран от первого испугаоправясь, мог спокойно осмотретьи грубую картонную личину,и молью израсходованный мех.И убедившись в том, что перед нимне натуральный волк, но в маскарадномкостюме волка Некто (а комукак не овце рядиться в шкуру волчью?) —заблеяв, по горам и по доламон сам ко мне направится, баран!
Поэт
Плохие зубы и воловьяпосадка черепа. И мгаочей, глядящих исподлобьяна всякого, как на врага…Но стану близорук и вежлив:– Какая встреча! Сколько лет…И не замечу этот плешине покрывающий берети это ухо восковое…Но только, Боже, помоги,чтобы, забывшись в разговоре,не глянуть вновь на башмаки.Как рыба с головы гниёт,так человека с головоютакая обувь выдаётна пытку говорить с тобою.И пусть густою трын-травойиные затянуло бреши,но перелёт трансмировойот Снегирёвки до Скворешни…Увы, неогранённый перлобязан кончить стеклорезом.И кто бы о тебе ни пел,та пресса уж давно под прессом.О нет, я не забыл о Богеи просветлении от мук.Но эти скорбные опоркии перекошенный каблук!..Но снова шевелятся в лужешнурков крысиные хвосты…И пусть я стану втрое хуже,но только не такой, как ты!Свои болотные, по пуду,снести в ремонт потороплюсь…Я никогда таким не буду.Но в зеркало смотреть боюсь.
«Дотянуть бы до лета, а там – хоть трава не расти!..»
Дотянуть бы до лета, а там – хоть трава не расти!(Я-то знаю, проклюнешься, о неподвластная слову!Я-то знаю, спалишь прошлогоднее сено-солому!Я-то знаю…) И всё-таки, если обидел, прости!Просто дело к весне. Но её Золотая Орда,не иначе, в степях евразийских побита морозом.Просто тридцать седьмая моя не торопится что-то сюда —не иначе, в Днепре захлебнулся её Drang nach Osten.Вот и злюсь, говоря: дотянуть бы до лета, а там…Вот
и злюсь, как законный наследник сенной лихорадки(ибо если судить по болотистым нашим местам,то с чем с чем, а с травою всё будет, конечно, в порядке).
Завтрак на траве
Не будучи живуч, как осетины,не празднуя субботу без забот,такую жизнь пройдя до середины,то за живот хватаясь, то за бок, —ты, плюхнувшись под сень родной осины,окрестишь лоб и, почесав лобок,разложишь на траве, чем Русский Богокрестные снабжает магазины.И, закусив огузком поросиным(так вот к чему за пазухой топор!),ты, спутав в простоте с гнездом осинымнациональный головной убор,несешься, вопия, через сыр-бор(горды ездою скорой по Руси мы!).
Happy end
Я не посягал на сахар-мясо,но имея виды на хлеб-соль,чистый, словно младший Карамазов,покатил я это колесо.По гудрону, по торцам булыжным,по дорогам горным и лесным, —но везде и всюду было лишнимколесо, что мнил я запасным.Ни телеге, ни автомобилю —только осью гнутою скрипя,встречных мелкотравчатою пыльюобдавало с головы до пят.Грязный и во всех грехах запятнан(разве что пока не убивал) —и везде оказывалось пятымколесо, что я изобретал.Никому нигде не пригодилось,ободом царапая бетон.Никуда пока не прикатилось,катится – спасибо и на том.
«Кто не против меня – со мной…»
Кто не против меня – со мной,и до первого поворота,где я сам повернусь спиной,к удивлению доброхота,потому что, как ни трендимпро Патрокла, что друг Ахиллу,дальше каждый идет один,как в уборную, как в могилу.
«Сын генерала продает секреты…»
Сын генерала продает секреты,сын пасечника – второсортный мед.А мой отец пятнадцать лет как мёртв.А я… я покупаю сигаретыу сукиного сына на углупроспектов Просвещенья и Культуры,чтоб спичкой осветить их Тьму и Мглу…начало 90-х
«И вот заговорил кинематограф…»
И вот заговорил кинематограф.А благодарный зритель замолчал.И мне, исполнен страхов и восторгов,свое косноязычье завещал.И мучимый его неизреченными собственной тоской по языку,я Демосфеном новоиспеченным,набравши в рот балтийского песку,как в детстве – не предчувствуя Глагола,но раскусив сургучную печать, —отплёвываюсь, прочищая горло,и за отца пытаюсь отвечать.
«Город. Транспорт. Пешеход…»
Город. Транспорт. Пешеход.Крыша дома. Крышка гроба.Пушкин. Яблоко. Корова.Бормоча, как обормот:раз-два-три-четыре-пятьвышел зайчик за брюнетаодин Брутто другой Неттоум-уменье-умиратьначало 1990-х
«Листьев разлагающихся груда…»
…В день, всем людям внушающий страх, в страшный день, когда человек должен покинуть этот мир, четыре стихии, составляющие его тело, вступают в спор между собой; каждая хочет стать свободной от других.
Книга Зогар
Листьев разлагающихся грудаи стихий разлаженный квартет.Воздух отрывается от грунтаИ огонь спускается к воде.Мост самоубийственной Свободынад пустопорожним рукавом.И тихопомешанные воды.Но – не говорю о Роковом!..Слава Богу, на дверях щеколдаи не прыгнешь выше головы.Отложу до будущего годаэту книгу листьев трын-травы.Идеал неврастении зимней:камера с запором изнутри.Господи, но только не тряси мнестол, и что пишу я – не смотри.Ибо срок настанет – и прииду,и к стопам, рыдая, припаду.Но пока прошу-молю Кипридуо двойном огне в ее аду.