В собственной душе копаясь,в собственном соку варясь,я вдыхал такую пакость,я топтал такую грязь!У суглинка той низинынет травы, помимо мха,несть древес, опричь осины,и на свете нет греха,и порока нет такого —сколько их на дне мирском! —что не сыщет себе кроватут, на кочке, под суком.Вот гордыня, опираясьна ходули-костыли,ковыляет, словно аист;вот опальный властелин,гнев колотится, как окунь,угодивший на кукан,и задрал по-пёсьи ногулюбострастия канкан.Зависть тварью подколоднойжалит каждый божий бок,и похмелья пот холодныйжадность собирает впрок.Знал ли я, когда в ту яму,любопытствуя, глядел —знал ли, ведал, как отпряну.Господи, но где предел?Всюду, словно вши в бешмете,бесы мелкие кишат,и страшит твое бессмертьепуще гибели, душа!
Литовская ода
Станиславу Ракштелису
Дочки
разъехались, и хуторзимою сущая берлога.Тулуп натягивая утром,старик поежился, поохал:такою ночью в поясницу —такою ветреной да вьюжной —стреляет всякий, кто приснится,а ты один и безоружный.То брат лесной, то пан гундосыйпалят из-за стволов по цели.И даже елки, даже сосныиголки мечут, словно стрелы.Облекшись в дачницыны шорты,сам Сатана очьми стреляет…Кряхтит старик, ворчит: «Пошел ты!..»И дверь входную отворяет.Верней, пытается, толкая.Но в тех толчках немного толку.Открылась – экая тугая! —лишь на тонюсенькую щелку.И луч, крыльцо сопрягший с небом,все тесное пространство междудверьми и косяком опрелымявляет Геркуланум снежный…Ее начало видел каждый,в окошко глянув, засыпая:снег падал, голубой и влажный,пути-дороги засыпая.Мело всю ночь. Кружились вихри.Но лица плясунов суровы.И тяжелея, ветви никли.И как грибы, росли сугробы.Всю ночь, сама с собою споря,металась вьюга ошалело.И все под снегом – лес и поле,и озеро, и крыша хлева.Обездорожела окрестность.Белым-бела березы крона.А пугало в снегу по чресла,и в шапке греется ворона.А дверь – как будто кто-то дюжийее прижал и крепко держит:уперся дурень простодушныйи глупой шуткой сердце тешит.«Нет, выкормыш собачьей матки,скорее шел бы от греха ты!Мне, парень, на восьмом десяткенегоже вылезать из хаты,как черт – через трубу печнуюили в окошко, как молодый.Довольно, что в дому ночую,но день-деньской лежать колодойда ожидать, как снег, растаяв,стечет с крыльца потоком грязи…Брось шутки, голова простая,да отправляйся восвояси!..»Брань старикова помогаетили что он, помимо брани,на дверь всем телом налегает —но словно бы решив «пора мне»,шутник, земли едва касаясь,скачками странного фасоназапрыгал, припустил, как заяц,и у него, как у косого,ушей верхушки розовеют.А дверь, подавшись, заскрипела.И щель меж косяком и дверью —не щель, прямоугольник белый,с отливом голубым по верхуи желто-золотистый снизу —той белизны, что на поверкукак свет, пропущенный сквозь призму.Тогда с лопатою фанерной,обитой по-хозяйски жестью,старик помедлит на мгновенье,взор обращая к поднебесью.Но вот, смахнув снежинку с века,он поглядит на землю снова.И полные лопаты снега,сжимая черенок кленовый,он спихивает со ступеней,отбрасывает от порога.И стариковское сопеньезвучит торжественно и строго.И солнце ярче заиграло,когда он, первородный скотник,величественно, как Ягайло,по-княжески с крыльца нисходит.Но не железною десницейсвои пределы расширяет —домашней пряжи рукавицейдержа лопату, расчищаеттропу, которой хутор связанс землей, водой и небесами;где брешет пес охрипшим басомна лошадь, тянущую сани;где овцы облачно белеюти, обомлев, бараны блеютна облака; где вся округаполна мычания и хрюка.Где в литеры следов сорочьихлиса уткнулась препотешнои водит носом между строчек,как будто в поисках подтекста.Но лаем спугнута, несетсяпо серебристо-синим склонам,а рыжина ее на солнцесверкает золотом червонным.Где елка и сосна с клестами,синицами и снегирями;где за холмом костел с крестами,да и весна не за горами,Где лес и поле внемлют року,как люди-прихожане ксендзу;где тропка выйдет на дорогуи повернет налево, к солнцу.А если встать на косогоре,то прямо, за семью лесами,есть, говорят, парное мореи девки с рыбьими хвостами.А ежели от огородавозьмешь правее, будет город…Старик стоит у поворота,прищурясь, расстегнувши ворот.Стоит в пяти шагах от хатыкак странник, опершись на посох.И черенок его лопатывесь в распускающихся розах.1986
«Переплет потрепан весьма…»
Переплет потрепан весьма,титул выдран – благая весть!..На первой странице зима.Без прикрас, такая, как есть.Воробьиный скок. Скрип лопат.Действо ухарское, хоккей.Блики утлых коньков слепятстаричка, что молвя «кхе-кхе»,тычет клюшкой в мерзлый песок,удивлен ото всей души:– То ли я чересчур уж плох,то ли дворники хороши…Нагляделся. Перелистну —не затем эту книгу брал,чтоб читать страницу одну.На другой… типографский брак?..в той же клинописи когтейворобьиный январский снег.Лёд и люди – точно как те,что на первой. Да и на всех —до мерцающего во тьмеэпилога, когда лунапо-иному осветит мнефакты белой книги окна.
Портрет тридцатитрёхлетнего
Ну а дале, старче,жевание крох.Проживанье сдачис 33-х.Ужин
в ресторане,завтрак на траве.Легкость в кармане,тяжесть в голове.Борода в клочья,алые очи,синие уста…Боже, что за харяглядит из зазеркалья,словно со креста?
«И снова над осеннею землёю…»
Ордер этотВ охапку.В распределитель путь.Получил я там – летом! —ШапкуКотиковую,Не какую-нибудь!А. Безыменский. О шапке
И снова над осеннею землёю,сырая и закисшая слегка,овчинка неба, траченная молью,повисла, полы окунув в снега.Глаза поднимешь: Боже, что за пакля! —Торчит клоками серое руно.Болотиной баранья шерсть запахла.Однако, полагаю, всё равно —когда и ветер, и мороз без шутоквозьмутся за своё, тогда, к весне,наверняка подсохнет полушубоки, думаю, окажется по мне.
Памяти В. М.
Смерть – гордая сестра.
Томас Вулф
1
Трепетные двадцать,и у ног весь мир…Хватит забываться,зеркало возьми!Жизнь моя, сестрица,что там, погляди?Трепаные тридцать,все из рук летит.Возразишь, поднявшиперст с кривым ногтём:– Но упорством нашимопыт обретен!..Только этот опытрадости принесстолько, сколько хобот,выросший, где нос.Не играй ресницами,глазки не строй —где тебе сравнитьсяс младшею сестрой.Той, что год от годакраше да милей,прямою и гордой —словно не моей.
2. Миф о циррозе
Течением времен,стечением светилон был приговорени сослан на Этил.Там жалок был и сир,плененный полубог.А правый бок пронзилдвуглавый голубок.
3
Ты везде был первый, даже здесь.Даже тут, средь неживого леса,где еще блестит на свежих срезахзимней флоры крашеная жесть.Вот снегирь публично освисталтемное двуногих оперенье.Вот взошла – не светит и не греет —четырёхконечная звезда.Вот и всё… который раз В. М.на листе постылом справа, с краю,вывожу – и руки опускаю.Господи! Теперь – кому повем?!1985–1987
Хандра
Я – как незваный гость. Хозяйкою – она.Меж тем луна зажглась, в дыму едва видна.Сидим и курим. Час. Другой сидим. Часы,те, что обычно мчат, медлительны, как сыч.Я знаю, что к утру её осилит сон.Но одолеть хандру хочу сейчас и сам:– А не пора ли вам? – гляжу на циферблат…Ну а она: – Диван, – смеется, – узковат…– Нет, – горячусь, – меня вы поняли не так!..– Так, – говорит, – но я весьма ценю ваш такт!..– Так ли, не так, но что мне, милая, до вас?Вот дверь. А вот пальто. Ступайте. Бог подаст.– Голубушка, а ну живей, не копошись!..Я в дверь её гоню. Она в окошко – шасть!..
«На свет явившись головой вперед…»
На свет явившись головой вперед,вперед ногами белый свет покину.Но тот смертельный номер-кувырокя выполнил всего наполовину.О квас, перекрестившийся в крюшон!О толокно, посыпанное перцем!Но знаешь, я и сам себе смешонв желании казаться европейцем!Когда, пройдя от готских шалашейдо кружевных готических игрушек,лишь луковицу византийских щейна дне своей тарелки обнаружу.Куда мне – лаптю, клюкве, русаку!Ведь я, как ни ряжусь Сюлли Прюдомом,но протушившись в собственном соку,закончу Богом или Желтым домом.
«Когда я, опустивши руки…»
Когда я, опустивши руки,уткнулся в стену, зол и вял,звонок раздался. Голос в трубке…Он никуда меня не звал.Не утешавший, не коривший,полузабытый голос былтаким, как будто говорившийстоял в конце моей судьбы.И знал мой крест: жевать мякинуи чтить синицу в кулаке.И знал, что ничего не кину,и что не кинусь ни за кем.Смочивши губку эликсиром,собрав нательного тряпья,негромко: – Это ты? – спросил он.И я ответил: – Нет, не я…
«Свет на зелени светозарен…»
Свет на зелени светозарен,изумруд в серебре, ноябрь.Только – даже снам не хозяин —как ты смел посягать на явь!Руки прочь! Не ведаешь разве,сотрясая основы основ,что и в собственном Сонном Царстветы всего лишь смотритель снов…
«Мне снилось: в захолустном кинозале…»
Мне снилось: в захолустном кинозале,в залузганном, под смех и всхлип дверной,я слушал фильм с закрытыми глазамии жизнь свою смотрел, как сон дурной,и порывался встать, когда валторназвала туда, где ирис и левкой, —о как я не хотел прожить повторномой чернобелый, мой глухонемой,что был затянут, как канава тиной,и, как канава эта, неглубок…Но жизнь свою проспав до середины,я на другой перевернулся бок.И снова сплю. И сон другой мне снится,тот, чаемый давно и горячо:как будто я освободил десницуи почесал затекшее плечо.И вот красивый, тридцатитрехлетний,и меч, и крест пихнувши под скамью,я сладко сплю, как казачок в передней,и авиньонскому внимаю соловью.