Gekkou
Шрифт:
Глаза прищурившейся Цукимори на мгновение стали похожи на полумесяцы.
– Ты уже признала, что написанное в рецепте убийства похоже на аварию, в которой погиб твой отец. И если это была не случайность, а намеренно совершенное преступление, то его мог совершить только тот, кто заранее знал о содержании рецепта.
Цукимори положила подбородок на руку и испытующе взглянула на меня.
– То есть преступление мог совершить только тот, кто прочел рецепт?
Я закрыл глаза и сделал вдох.
– Я знаю, что до аварии рецепт читали трое. Первый -
Я показал на листок, который она держала в руке.
– Та, кто потеряла рецепт, - Ёко Цукимори. То есть, ты.
Цукимори продолжала молчать.
– Я уверен, что Ёко Цукимори могла осуществить такой план, каким бы плохим он ни был.
Она шепотом прервала свое молчание.
– Знаешь ли ты, что я чувствую?..
– Если бы я так легко понимал твои чувства, то не плясал бы под твою дудку все это время.
– Я тронута. Я чувствую столько любви в твоих словах, потому что ты понимаешь меня. Хотя ты наверняка скажешь своим обычным холодным голосом, что я ошибаюсь.
– Ты ошибаешься.
Я выполнил ее просьбу, добавив в голос больше холодка, чем обычно.
Я совсем не понимал ее. Хотя я обвинял ее в убийстве, она улыбалась. Из-за ее искренности я почти поверил, что она ничего не скрывала.
Абсолютная самоуверенность просачивалась сквозь самообладание? Или она думала, что сможет отразить все мои обвинения?
«Этого недостаточно. Пока я не погружусь глубже и не пробью ее скорлупу изнутри, мне никогда не увидеть того, чего я желаю».
– Я все думал, - начал я. – Не слишком ли ты объективна в отношении своих родителей? Ты настолько спокойна, словно говоришь о совершенно чужих тебе людях.
На лице Цукимори проступило сомнение.
– Думаешь? Мне семнадцать, и я уже не в том возрасте, чтобы зависеть от своих родителей. Разве в остальных семьях по-другому?
Я незамедлительно возразил:
– Конечно, по-другому.
Цукимори замолчала и нахмурилась.
– Ох, ну же, тут точно что-то неладно. Твоя мать составляла планы по убийству твоего отца! Вы же одна семья, тебе надо было остановить ее!
Глаза Цукимори на миг расширились.
– Знаешь, почему я спрашивал о том, что ты делала, когда нашла рецепты? Потому что я надеялся, что ты скажешь, что хотела отговорить ее. Но ты говорила только о своих мыслях по поводу рецептов…
Она приоткрыла свой рот, желая что-то сказать.
– Ты вообще хотела остановить ее?
Беспомощность, отразившаяся на ее лице, ответила на мой вопрос яснее, чем любые слова.
Она съежилась, обняв свои стройные ноги.
– Пусть ты почти и не общалась с родителями – странно, что всем вокруг вы виделись идеальной семьей.
Вспоминая поведение Цукимори, я понял, что семья все же была для нее не на последнем месте. После смерти родителей иногда
она выглядела очень слабой. Я уверен, семью терять она не хотела.– Они были неинтересными?
Вот какой вывод я сделал.
Про неинтересные для себя вещи я тоже говорю равнодушно.
– Скорее, нам просто не нужно было интересоваться друг другом, - пробормотала она. – Знаешь, я не ненавидела своих родителей. Честно. Просто семья Цукимори была основана на идее индивидуализма. Невмешательство в дела друг друга было нашим неписанным правилом. Только так мы и могли поддерживать гармонию в семье.
Словно вспоминая, Цукимори слегка прищурилась.
– Я с детства все делала сама. Мама без папы тоже не унывала. Отец же просто следил за бюджетом и не вмешивался в хозяйство. Хочешь верь, хочешь нет, но когда я была ребенком, я считала его добрым дядей, который снабжал нас деньгами.
Ее губы скривились в самоуничижении.
– Как ты и сказал, я никогда не задумывалась о том, чтобы остановить свою мать.
С бессильной улыбкой она опустила взгляд.
– Я приняла рецепт убийства, поскольку считала, что у мамы были свои мысли и своя жизнь. Но, наверное, ты прав – мне нужно было остановить ее.
Она сжала кулаки, ногти впились в ладонь.
– Если бы я росла в другой семье, я бы повела себя по-другому.
Цукимори подняла голову.
– Но знаешь, - беззаботно сказала она. – Меня воспитывали так с самого рождения.
Ее глаза были поразительно чистыми. В искренней и величавой внешности не было ни капельки сожалений. По моему мнению, Ёко Цукимори была очень сильной.
Но в то же время такой одинокой.
В этот возвышенный момент, она была прекрасна и эфемерна, как мираж, заставив трепетать бабочек в моем животе.
– Тебе не было одиноко?
Она прямо ответила на мой вопрос, покачав головой. «Ни капельки», - и улыбнулась.
Жить, не полагаясь ни на кого, должно быть, довольно одиноко. Однако она утверждала, что ничего такого не чувствовала.
– Даже теперь? – я вновь задал ей этот вопрос. – Тебе все еще не одиноко даже сейчас, когда твои родители умерли?
По мне жить так – ужасно одиноко. Может быть, я бредил, но Цукимори, молча сидевшая на качелях, так и выглядела.
Мигом позже она неловко улыбнулась и взглянула на небо. Луна, отражавшаяся в ее глазах, придала им золотистое сияние.
Когда она вновь посмотрела на меня, она заявила:
– Мне не одиноко…
Сейчас она говорила абсолютно серьезно.
– Потому что ты пришел сюда ради меня, Нономия-кун.
В ее глазах и на ее губах не было и тени улыбки.
В этот памятный момент ее улыбка все-таки исчезла.
Часы на башне начали отбивать двенадцать часов.
Ей незачем было убивать своих родителей. По крайней мере, я не мог придумать причн.
Я полностью уверился, что Ёко Цукимори ничего такого не совершала.