Искатель, 2000 №7

— «Скорую» вызвала.

— А что было?

— Что? Поднимаюсь на лестничную площадку, хочу звонить в дверь, а она распахнута. Вхожу, ты на полу лежишь, как брошенное пальто. Господи, думаю, убили. Вызвала «скорую». Врачи сказали, что это глубокий обморок. Сделали укол. Как сейчас себя чувствуешь?

— Голова кружится.

— Хорошо, что не очередной инфаркт. Выпей чаю.

Ирина Владимировна вдруг ощутила такую жажду, что выпила две горячие чашки, не остужая. И только тогда заметила, что подруга еще не сняла плаща и на нем даже не просох дождь: желтый плащик казался обрызганным каплями растительного масла.

— Люда, разденься.

Силы возвращались к Ирине Владимировне. Она ступила на пол и прошлась: голова уже не кружилась, и, главное, успокоился потолок, перестав ходить волнами. Она понимала, что подруга ждет от нее какой-то информации. Но у Ирины Владимировны был вопрос, без которого она не могла рассказывать, да и не могла ничего толком понять:

— Люда, я лежала в передней… А рядом?

— Что «рядом»?

— Никого не было?

— А кто должен быть?

— Люда, а на лестничной площадке?

— Тоже никого не было. Да кто должен быть-то?

Ирина Владимировна не ответила. Ее задумчивая молчаливость возбудила память подруги:

— Да, в передней на полу лежал газовый баллончик. Врач предположил, что ты им и отравилась.

Людмила была на семь лет моложе. Видимо, поэтому следила за собой. То ли дождь виноват, то ли виновата вся эта история, но сейчас Людмила выглядела растрепанной, словно ее окунули в воду и не просушили. Серые кольца завивки улеглись в общую непричесанную массу; тщательно выщипанные брови вздернуты зигзагами; краска с ресниц потекла грязновато; губы выцвели.

— Ирина, надо вызвать милицию.

— Зачем?

— На тебя же напали?

— Люда, на меня не нападали.

— Как? Дверь открыта, ты оборонялась газовым баллончиком…

— Не нападали.

— И никто не приходил?

— Приходил.

— Кто?

— Виктор.

— Какой Виктор?

— Первый муж.

Темно-карие глаза Людмилы потемнели. Ирине Владимировне показалось, что и лицо подруги посерело от напряжения. Видимо, она хотела что-то спросить, но это напряжение заклинило ее омытые дождем губы. Ирина Владимировна подтвердила:

— Да, приходил муж.

— Он же давно умер…

— Да, но приходил. И не смотри на меня как на полоумную.

— Ну да, приходил, — согласилась подруга.

Ирину Владимировну взяла слабая злость: своим покладистым согласием Людмила как бы подтверждала сумасшествие подруги и переводила разговор в другую плоскость общения — общения с больной. Но злость тут же ее покинула вместе с волей — упав головой на диванную спинку, она расплакалась. И в квартире началась тихая суматоха. Людмила поила подругу корвалолом, а сама пила крепкий чай; Ирина Владимировна плакала, а Людмила принялась за корвалол; Ирина Владимировна попросила сделать кофе, а Людмила начала плакать…

Успокоились они не скоро. В конце концов сели рядом на диване, где Ирина Владимировна рассказала все подробно и по порядку. То ли обилие кофеина с корвалолом, то ли женские нервы истощились, то ли сработало глубинное человеческое стремление найти выход, но подруги стали думать и рассуждать здраво.

— Муж у двери мог тебе просто привидеться, — решила Людмила.

— Так явственно?

— Ирина, мы отстали от цивилизованного мира. Во всех странах есть службы наблюдения за привидениями. Если бы у нас была такая служба, ты сходила бы к ним и получила информацию.

— Привиделось… А телефонный звонок?

— Прислышалось.

— Как это может быть?

— Ирина, жизнь набита тайнами, о которых мы даже не подозреваем. Вот я читала… Двух кошек, живших вместе, развезли в разные концы города. И одну ударяли током. Представляешь, вторая кошка тоже вскрикивала от боли.

Людмила видела, что эти доводы лишь задевают подругу, отлетая в пустоту. Ее следовало успокоить, хотя бы оживить глаза, хотя бы согнать со щек прозрачную бледность.

— Ирина, многие великие люди сталкивались с подобной проблемой.

— Какие великие люди?

— Пушкин верил в приметы и угадывал события.

— Пушкин был умным человеком с высокой интуицией. Других великих людей Людмиле вспомнить не удалось. Зато удалось прийти к правильной мысли: успокоить надо не примерами великих людей, а примерами собственными.

— Ирина, я живу отдельно от родителей. Когда мать умерла… Да ты помнишь… Готовились к похоронам, как и положено. Все зеркала в их квартире я занавесила. Ночью сплю у себя дома и меня как кто толкнул: «Сходи и покрой зеркала». Я даже проснулась. Странно, зеркал a-то мною были занавешены. И что? Утром прихожу к ним, а зеркало в ванной открыто. Отец, оказывается, брился.

И она глянула на подругу, спохватившись: не успокаивает, а нагнетает. Якобы существуют потусторонние силы. Тему следовало закрыть и подругу отвлечь. Бабскими разговорами, жизненными мелочами, политическими дрязгами… Перед ее глазами как бы побежал газетно-журнальный частокол заголовков. Одна сенсация хлеще другой, одна мода непонятнее другой.

— Ирина, если человеку кажется то, чего нет, куда надо идти?

— В церковь.

— Нет, к врачу.

— К какому?

— К психиатру.

— Люда, только не проговорись Виталию, — попросила Ирина Владимировна.

Осмотревшись в квартире, Лузгин заподозрил неладное, прежде всего по лекарственному запаху:

— Ирина, что случилось?

— Людмила была, — отозвалась жена.

— И это она выпила пузырек корвалола? — не поверил Лузгин.

Жена лежала на диване. Бледное лицо от голубой подушки слегка голубело. Он нагнулся, вглядываясь в ее черты. Какие они: любимые, безразличные, родные, чужие? Ирина Владимировна улыбнулась:

— Сейчас накормлю.

— Лежи, я только кофе.

Она все-таки встала и дождалась, когда он примет душ и переоденется. Обычно кофе Лузгин пил в своем кабинете, ровно две чашки, не спеша, перелистывая журналы и делая какие-то трех-четырехсловные записи. Но сейчас прошел на кухню, чтобы Ирине не бегать туда-сюда. Ей кофе запретили врачи, поэтому она лишь смотрела, как пьет он.

— Виталий, я давно не видела, как ты ешь. Утром бутерброд, вечером кофе…

— У нас на работе хорошая столовая.