Искатель, 2000 №7

— Виталий, помнишь кофточку, в которой я была, когда мы познакомились?

— Еще бы.

— Смотрю, а на груди мокрое пятно.

— Облила.

— Я не ношу ее, висит в шкафу.

— Случайно брызнула.

— Да? Утюгом высушила и повесила на место. На второй день опять мокрая.

— Значит, с потолка.

— Шкаф сухой, даже пыльный. Я еще раз кофточку отгладила. Вчера смотрю — грудь опять мокрая.

— Иринушка, твоя мнительность.

— Нет.

— Ну, остается полтергейст.

— И знаешь, какое место намокает? Напротив сердца. Худой сигнал, Виталий.

— Потому что постоянно думаешь о своей болезни.

Выше всего Лузгин ценил ум. И ум другого человека, естественно, измерял сопоставлением со своим умом. Его критерием дружбы было единомыслие. Познакомившись с Ириной, он возрадовался — единомышленница. Время шло. Лузгин стал замечать, что с женой совпадают взгляды даже на то, чего она не знала и о чем слыхом не слыхивала. Ее ум мог существовать только рядом с его умом. Лузгин догадался: Ирина постигает его мысли и настроение не умом, а интуицией. Именно тогда он усомнился в ней, в интуиции, в явлении, которое должно быть тонким и непознаваемым. А это всего лишь угадывание?

— Виталий, может, пригласить батюшку?

— Зачем?

— Освятить, изгнать…

— Не выдумывай.

Ирина Владимировна улыбнулась. Наверное, так улыбается человек в осеннем саду от увиденной красоты и прилившей грусти. Когда-то она записывала его мысли даже при гостях — есть толстый блокнот, — а теперь он не может понять ее состояния. Дочь далеко. Их осталось двое, двое близких людей: муж да подруга. Муж уже не в счет, подруга вечно занята… А женщину непременно кто-то должен любить. А если некому? Тогда сама себя. А если она сама себя не любит, так кто же ее полюбит?

Но муж не в счет.

— Виталий, у вас на работе есть солярий?

— Зачем же…

— Где ты так загорел?

Он нервно провел ладонью по побуревшим щекам.

— Иногда гуляю в обеденный перерыв по кладбищу.

— Виталий, у мужчины должна быть только одна работа.

— У меня одна, — удивился он.

— И только одна женщина, — добавила она.

— Почему? — вырвался у него неразумный вопрос.

— Потому что все втрое — это уже суррогат.

— К чему говоришь?

Лузгину показалось, что правая рука, державшая чашку, мелко дрогнула; он взял чашку левой, но и она держалась некрепко — пришлось локтем упереться в стол. Но Ирина Владимировна этого не заметила, потому что думала о другом. Не расспросил, как она провела день, что ела-пила, как себя чувствует, зачем приходила Людмила…

— Виталий, я знаю не только о том, что у тебя есть женщина, но даже знаю, с какого числа.

— Кто тебе сказал? — вырвалось у него, потому что он мог утаивать, но не мог хитрить.

— В тот день ты подал мне кофе в кровать.

— Но отсюда не вытекает…

— Вытекает. Заговорила твоя совесть — чувство вины.

Лузгину показалось, что волна чего-то теплого и тоскливого окатила его с головы до ног. Жалость… Любому человеческому чувству можно найти аналог в поведении животных: любовь — секс, родительские чувства — продолжение рода, дружба — стадность… И только аналога жалости нет: звери жалости не знают. Откуда же она у человека? От разума, от интеллекта, ибо каждому бывает больно.

— Ирина, что бы ни случилось, я тебя никогда не брошу.

Он хотел добавить слов, она хотела что-то сказать… Он бы объяснил… Они бы разговорились, и неизвестно, чем бы кончился разговор и по какому бы пути пошла их жизнь…

Но в комнате давно надрывался телефон. Лузгин успел ответить:

— Слушаю!

— Виталий Витальевич, хорошо, что я вас поймал, — сказал завлаб своим тяжелым, с одышкой голосом.

— В чем дело?

— Немедленно приезжайте в лабораторию.

— Десять вечера… В машине бак пустой…

— Берите такси, но немедленно!

— Да что случилось-то?

— Осмий украли.

— То есть… как это украли?

— Все десять капсул!

Громадное помещение, размером с хороший кинозал, было центром лаборатории. И как понял Рябинин, сама лаборатория была центром всего научно-исследовательского института. Серьезные преступления вызывают наезд разноведомственных сотрудников. Кроме него, следователя районной прокуратуры, была милиция в лице майора Леденцова, капитана Оладько, криминалиста и еще двух оперативников из спецмилиции, присутствовал чекист, но Рябинин знал, что ФСБ это дело не возьмет; не возьмет его и спецпрокуратура, поскольку этот научно-исследовательский институт перестал числиться в секретных.

Все приехавшие сгрудились у сейфа, представлявшего металлический шкаф с несколькими разгороженными отделениями.

— Почему сейф не у вас в кабинете? — спросил Рябинин завлаба.

— Не входит, очень массивен.

Стальной мамонт, старинный, с гербом. Использовался не для хранения денег, поэтому и стоял здесь. То, что в нем лежало, требовалось им в повседневной работе.

— Рассказывайте, — велел Рябинин.

Низенький и мучнисто-бледный завлаб начал говорить, но слова шли трудно.

— Сотрудники ушли в шесть-семь часов. Лузгин ушел около девяти… Я уходил последним… Закрываю сейф… Вижу в правом отсеке некоторую дисгармонию… Коробка с осмием пуста! Обзвонил всех сотрудников… Господи, завтра за ним должны приехать с таможни…

— А днем был на месте?

— Разумеется.

— Сейф открывается одним ключом?

— Двумя.

— У кого они хранятся?

— У меня.

— Где?

— В столе, но ключами пользуются и другие работники.

— Все?

— Строго ограниченное число лиц. Я, старший научный сотрудник Лузгин и младший научный сотрудник Аржанников.

— Сегодня эти лица брали ключи?

— Да.

— Все брали?

— Все и по нескольку раз.

— Дайте-ка ключи.

Завлаб протянул, удивившись, что следователь взял их бумажкой, словно боялся испачкаться. Старинные ключи, как и сам сейф, были огромны, вроде тех, что вручают от города. На кольце и с широченной пластиковой биркой размером с записную книжку. Рябинин протянул их криминалисту, который упаковал, объяснив завлабу:

— На одни сутки.

— Да, — спохватился тот. — Сегодня я давал ключи секретарше Эльге и посылал ее в сейф за синей папкой.