Искатель, 2000 №7

— Следователь, неужели вы не понимаете, что это заключение надо выбросить, как кожуру с ободранного банана?

— Почему же?

— В стране рыночные отношения, создается средний класс, СМИ с утра до вечера призывают обогащаться. А прокуратура несогласна и называет это болезненным стремлением к богатству. Не боитесь, что я сообщу в газету?

Злость прошлась по душе. Надо работать по делу о хищении осмия; Леденцов и спецмилиция бегают, да и на контроле оно у прокурора города. А он тут разводит споры с колдуньей. Нет, не поэтому прошлась злость по душе, а из-за правды в ее словах. Рябинин уже не раз спотыкался: перед ворами и всякого рода хапугами он был морально обезоружен. Получалось так, что государство выступало за них, не очень беспокоясь, каким способом человек разбогатеет.

— Ираида Афанасьевна, вы знакомы с гражданкой Змеющенко Зинаидой Матвеевной?

— У меня клиентов много.

— Что же, делать опознание и очную ставку? — сблефовал Рябинин, потому что Змеющенко была в больнице.

— Знакомства не отрицаю.

— Признаете, что научили ее применять «дьявольскую воду»?

— Признаю.

— Признаете, что научили ее способу получения этой воды — обмыть некрещеного утопленного младенца?

— Признаю.

Рябинин онемел. Он ждал крика, ругани и каких-нибудь мистических выкрутасов; ждал какого-нибудь обморока с вызовом «скорой помощи» или ее бега к прокурору… Колдунья призналась.

— Гражданка Кулибич, значит, вы не отрицаете, что подстрекали гражданку Змеющенко топить ребенка?

— С чего вы так решили?

— Вы же научили взять некрещеного…

— Я много чему учу. А если вам посоветую залезть на крышу и прыгнуть? Прыгнете?

— Тогда какой же смысл в ваших советах?

— Очень большой: совет невыполним и человек успокаивается. Известный в психиатрии метод.

— Вы знали, что Змеющенко состоит на психучете?

— Откуда же?

— Она последовала вашему совету: украла ребенка и утопила.

— За дураков не отвечаю.

— Все-таки я вас привлеку за подстрекательство к убийству, — заверил Рябинин неуверенно.

Юридические вузы, школы и академии напекли тысячи адвокатов, которые буквально рыскали по городу в поисках работы. За хорошие деньги брались развалить любое дело. Недавно присяжные оправдали под чистую человека, который облил жену бензином и сжег. Адвокаты доказали, что жена не стоила доброго слова. Как корчилась в муках погибшая, присяжные не видели — они видели в суде плачущего мужа. Его и пожалели.

— Перейдем ко второму эпизоду: вы уморили Аржанникову.

— Глупости.

— Гражданка Кулибич, вы лечили, то есть незаконно занимались частной медицинской практикой, что повлекло смерть Аржанниковой.

— Я уже вам говорила, что не лечу, а облегчаю страдания.

— И не допускали к ней врача.

— Что, силой?

— Да, психической.

Она улыбнулась своей насекомной, или несекомистой, или насекомоядной улыбкой и спросила вкрадчиво:

— А от чего умерла старушка?

— У меня еще нет акта вскрытия.

— И не будет.

— Это почему же?

— Ее похоронили.

— Без вскрытия?

— Да, сын запретил тревожить тело восьмидесятилетней женщины.

Этого Рябинин не ожидал. Производить эксгумацию трупа? Но сын может и ее запретить. Оба криминальных эпизода делались нечеткими и какими-то приблизительными.

Ираида смотрела на следователя с откровенным превосходством. Он не мог бы описать ее лицо — не запоминается. Впрочем, смог бы: черные прожигающие глаза да улыбка насекомого. Сейчас ему хотелось не так привлечь ее к уголовной ответственности, как сбить с нее спесь.

— Ираида Афанасьевна, почему все прорицатели так комично серьезны?

— Потому что их дело серьезное.

— Почему у них совсем нет скромности и свои достижения они преувеличивают до мировых? Одна из ваших, массажистка, зовется теперь профессором…

— Мне нет нужды преувеличивать.

— Почему все вы делаете вид, что владеете тайнами, которыми обычные смертные не владеют?

— Мы ими действительно владеем.

— Я тоже одной владею. Хотите узнать на прощание?

— Очень.

— Ираида Афанасьевна, вы любите деньги. Деньги придуманы для удобства, а не для счастья.

Ацетон бетонировал основание креста. Обещали триста рублей. Ранняя майская жара работе способствовала: хорошо сох цемент. Иметь дело с камнем да бетоном бомж не любил. Иное дело сосна: податлива, пахуча, глаз радует смолистой желтизной. На кладбище должно пахнуть сосной и цветами. И легонько водочкой, поскольку горе тут витает…

Ацетон отер пот и сел покурить. Невесть откуда протянутая длинная рука Коли Большого поддела сигарету из его пачки. И как бы расплачиваясь за угощение, Коля поделился:

— Баба черная по кладбищу бродит.

— Сейчас?

— Ночью.

— То-то каменную плиту над моей головой иногда потряхивает, — догадался Ацетон.

— Может, выпивает кто?

— Нет, шаги.

— И что, по-твоему, за баба?

— Ведьма.

— Тебя страх не берет?

— Я двести грамм с вечера вдену, и пущай хоть танцует над головой.

Они помолчали. Жара разговору не способствовала, только. что распустившиеся деревья тень давали какую-то сетчатую. От сохнувшего бетона шел кислый запах.

— А может, и не ведьма, — решил Коля Большой.

— На Морской улице мужик жену насмерть убил — ведьмой оказалась.

— Как же он ее расшифровал?

— Это проще щепки: ведьмы не плачут.

— Совсем?

— Хочет, а слеза не идет.

Коля Большой встал и попрощался:

— До вечера.

В конце дня встреча неминуема, поскольку Ацетон получит деньги за работу. Фестиваль обещал пройти на высоком уровне.

Но до вечера долгонько и внутри организма все может сгореть. Ацетон вынул из кармана пузырек натуральный, с этикеткой, которая уведомляла, что в нем настой боярышника. Разумеется, на спирту. Количество жидкости этикетка не сообщала, но Ацетон определил это на глаз: граммов семьдесят пять. Он зажмурился, высосал — худо текло, — вытер губы сорванными березовыми листиками, теплыми и липкими. После всей процедуры вздохнул и глаза открыл широко…

Она, черная колдунья, стояла рядом и душила его каким-то приторным запахом, более сильным, чем тройной одеколон. Бомж вскочил:

— Чего?

Колдунья молчала. А может, и не колдунья, потому что волосы под шляпкой светлели, сама шляпка чернела, темные очки закрывали половину лица, и хрен его знает, что под стеклами.

— Ну? — еще раз спросил Ацетон.

— Ты блеял?

Он не понял, чего испугался. Ее молчания, ее черных очков или того, что под ними не просматривались глаза?