Искатель, 2000 №7

— Если их собрать?

А сам принялся разглядывать письменный стол хозяина кабинета. Электронные настольные часы, показывающие не только минуты-секунды, но также температуру, давление и еще пять каких-то параметров; лампа, способная передвигаться по столу на колесиках; модель какого-то механизма, скорее всего, робота с одним глазом; стопка чистой бумаги; бокал обожженной красной глины, в котором стояло до полусотни авторучек; рукопись, видимо, в работе, придавленная ромбом темного блестящего металла… Уж не сплав ли с осмием? Если подходить к делу строго, то он обязан у всех подозреваемых сделать обыски… Но каково человеку невиновному, у которого роются в постели и в шкафах?

— Не складывается, — заметил участковый.

— Липнут, — подтвердил криминалист. — Видимо, была наклеена большая фотография. Вот след остался…

И он протянул резиновую пленку, которая скаталась в тонюсенькую трубочку, но только до наклеенного кусочка фотографии, размером с пару марок. На ней что-то просматривалось… Часть тонкого, изогнутого и непонятного…

— Край вазы, — предположил участковый.

— Нет, подсвечник, — заверил криминалист.

Рябинин глянул на Леденцова, с которым что-то происходило: рыжеватые брови взметнулись высоко, чуть ли не до рыжевато-палевого ерша прически. И нахальная улыбка взметнулась.

— Что?

— Смирно! — приказал майор негромко и пошел.

Все двинулись за ним. Он подвел к простенку между окон и показал на фотопортрет, на котором улыбался молодой мужчина. Майор ткнул пальцем в угол фотографии — за спиной мужчины, видимо на телевизоре, стоял подсвечник. Наклеенный клочок, без сомнения, был от идентичной фотографии. Рябинин спросил:

— Кто это?

— Первый муж Лузгиной, давно погиб, — объяснил участковый.

Ситуация менялась. Не было смерти насильственной, но была смерть непонятная. Значит, было и место происшествия, которое требовало процессуального осмотра.

— Как же до стекла третьего этажа? — не понял участковый.

— Шарик внизу держали за нитку, — объяснил Рябинин.

— Боря, надо срочно отозвать Лузгина.

— Он поздно вечером приедет.

— Пусть на самолете, всего час лету.

И Рябинин глянул на лицо умершей женщины. В глаза бросился лишь великоватый заострившийся нос. Таким он был при жизни или его смерть заострила?

Лузгин прилетел днем. Он сидел в изголовье жены оцепенело, не меняя позы и не двигаясь. В квартире шуршала какая-то жизнь, которой руководила соседка. Звонил телефон, приходили сослуживцы, принесли телеграмму от дочери, заглядывали какие-то люди… Лузгин отвечал на вопросы тихо и не сразу. Мысль единственная сцепила его сознание, и она, эта мысль металась в голове, как больной в сильном жару…

… Ирина умерла. Все люди знают, что умрут, но ни один человек не знает, что уже умер. Знает ли Ирина, что умерла?..

— Виталий Витальевич, во что ее оденем? — спросила соседка.

Он молча показал на шкаф с бельем. Разве одежда имеет для покойной значение?..

… Ирина умерла. Ее зароют в землю. Но это же частный случай, потому что и могила со временем зарастет, да и сама наша земля временна.

Пришла Людмила. Она долго стояла в ногах покойной, и оттого, что не плакала, ее лицо исказила болезненная гримаса. Кожа щек, не смоченная слезами, подрагивала. Людмила этой муки не вытерпела, поцеловала подругу и выбежала из квартиры.

… Ирина умерла. Она боялась смерти. Есть люди, которые не верят в свою смерть и намереваются жить вечно. Глупцы. Но они счастливы…

— Виталий Витальевич, отпевать ее будете? — спросила соседка.

— Она и в церковь не ходила.

…Ирина умерла. Он, тоже атеист, собственную смерть втайне представлял не исчезновением, а переходом в другое состояние. Концом одного и началом другого. Он, как и Ирина, материален, а материя не пропадает…

— Виталий Витальевич, выпейте кофе, — сказала соседка.

Чашку он глотал торопливо, словно стеснялся покойницы. Живой, кофе пьет.

… Ирина умерла. Не смерть страшна, а весть о ней, вид покойной, прощание, похороны, опустевшая квартира. И ожидание еще чего-то более страшного…

— Виталий Витальевич, надо ее в морг, машину вызывать.

Соседка протянула бумажку с номером телефона конторы, которая увозила трупы.

— Я давно звонила, а не едут.

Лузгин набрал номер и долго объяснял, что нужен санитарный транспорт. То ли от горя говорил нескладно, то ли работник был пьян, но разговор вышел, как теперь выражаются, упертый. Наконец работник оборвал беседу одним словом:

— Приедем.

— Когда?

— Откуда я знаю?

— Ведь она лежит. — Лузгину вдруг показалось, что он вызывает врача к больной жене.

— Мужик, у нас работы по самые… До пупа, короче.

— Хотя бы примерное время…

— В течение ночи.

— Но сейчас семь вечера.

— Мужик, у тебя один труп, а у нас шесть заявок при одной труповозной бригаде.

Лузгин вернулся на свое место — к изголовью жены.

… Ирина умерла. Она хотела жить, как и все. Психоаналитики утверждают, что есть инстинкт смерти. Глупость. Инстинкта смерти нет и быть не может, как и инстинкта быть голодным, битым, бедным, несчастным. Все инстинкты живого направлены на жизнь…

— Виталий Витальевич, поберегли бы силы для похорон, — посоветовала соседка.

Звонил телефон. Лузгин взял трубку.

— Слушаю.

— Вы сейчас вызывали санитарный транспорт? — спросил молодой энергичный голос.

— Да.

— И когда пообещали забрать труп?

— В течение ночи.

— Я представляю тоже похоронную службу, но коммерческую. Мы готовы приехать через полчаса.

— Берете плату?

— Конечно, но вполне умеренную.

— А это… официально?

— Предъявим лицензию и выпишем квитанцию.

— Приезжайте.

Он назвал адрес. Соседка напомнила, что завтра утром надо ехать в аэропорт встречать дочку, и велела выпить еще чашку кофе. Опять звонили с работы, предлагая помощь. Завлаб звонил уже в третий раз. Но Лузгину хотелось одного: сидеть в изголовье жены.

…Ирина умерла. Марк Аврелий говорил, что умерший либо ничего не чувствует, либо чувствует иначе. В первом случае человеку все равно, во втором случае он жив. Ирина ничего не чувствует, ей все равно…

И в Лузгина, верящего в логику и науку, прострельно впилась мысль: Богом наказана не Ирина, Богом наказан он за измену жене, за равнодушие к ней и за то, что дело ставил выше отношений с Ириной. Лузгин вскинул голову:

— Как тихо…

Он подошел к проигрывателю, сунул кассету и зафиксировал слабенький звук: концерт для арфы и флейты Моцарта. И стало еще тяжелее, потому что музыка потянула душу прямо-таки физически, как бесконечно ноющая струна; стало как в крематории.

Но приехала коммерческая похоронная фирма. Деловые молодые люди с новенькими белыми носилками и мешком-пакетом черного пластика. Они заполнили какие-то бумаги, получили деньги, выписали квитанцию. И начали творить страшное — они уносили Ирину. Лузгин сделал инстинктивное движение, чтобы им помешать…