Искатель, 2000 №7
Шрифт:
— Да, это поступок.
— Когда проматывал отцовы деньги… Однажды стоял в очереди, чтобы купить копченых колбас, балыков, икры… А впереди старушки брали по двести-триста граммов докторской. Подошла очередь — он взял триста граммов докторской. Его дама решила, что Игорь спятил. А он постеснялся кичиться своей сытостью.
Когда человек характеризует другого человека, то он прежде всего характеризует себя. Но Лузгин не только характеризовал. Взгляд ученого не был ни пронзительным, ни упорным. Рябинин поправил очки: взгляд Лузгина неприятный… Но чем, почему? Спокойные серые глаза. Подтянут и корректен,
— Виталий Витальевич, вы рассказали об Аржанникове как о человеке. А что он за работник?
— Нет плохих работников.
— Да ну? — удивился Рябинин, не ожидая такой глупости от ученого.
— Нет плохих работников — есть люди, которым неинтересно жить, — уточнил Лузгин.
Рябинин еще раз удивился, теперь глубине сказанного. И смотрел на ученого, требуя продолжения мысли. Оно последовало:
— Человек, которому интересно жить, всегда самодостаточен. Он находит мир интересным. С ним и людям интересно.
— Виталий Витальевич, а интерес к жизни от чего зависит?
— От ума.
— Дураки несчастны?
— Разумеется, потому что их интерес дальше денег, секса и водки не простирается.
— Выходит, все ученые счастливы?
— С чего вы решили?
— Ученые, умные…
— У многих ученых вместо ума так называемый интеллектуальный потенциал.
— Для России он и нужен…
— В России нужны прежде всего два учреждения, или два центра, или два министерства — антихамское и антидурацкое.
Рябинин понял, что сейчас он сорвется и ринется в беседу, как жаждущий воды к отысканному источнику. Ему надоели разговоры о статьях Уголовного кодекса и уликах, о мафии и криминальных авторитетах, об отпечатках пальцев и следах спермы… Еще сильнее, прямо-таки набили оскомину люди, презиравшие все то, что не имело конкретики и не приносило пользы. А тут — об уме, о котором у следователя было вопросов больше, чем страниц в деле о хищения осмия.
Звонил телефон. Правильно звонил, потому что зарплату Рябинин получал не за разговоры об уме, а за расследование кражи осмия. Скорее всего, звонил капитан Оладько, который по поручению следователя делал обыск у Аржанникова.
Но звонил майор. Рябинин его предупредил:
— Боря, если у тебя хохма насчет трупа, то звони прокурору и скажи, что Рябинин ехать не может из-за приступа старческого маразма.
— Сергей Георгиевич, нет у меня трупа.
— Боря, если надо ехать на место происшествия, то скажи прокурору, что Рябинин заболел.
— Нет для вас места происшествия.
— Тогда чего звонишь?
— Сообщить, что вы первоклассный следователь.
— Нашли осмий?
— Нет.
— В чем же моя первоклассность?
— Аржанников сбежал.
Обменять полусотенную долларовую купюру Ацетон попросил незнакомую девицу: их бы с Колей Большим могли заподозрить в нехорошем. Да и заказчик у этой дамочки, дерьма ей в мякоть, был в виду фокуса.
Они с Коляном сидели на краю свежевырытой могилы, которая использовалась ими вместо холодильника: там, на дне, лежала сетка с водкой и закуской, поднимаемая при помощи веревки. Пить пока не хотелось.
—
Привидение привиделось, — сообщил Ацетон.— Во сне? — усомнился Колян, потому что ночь они провели вместе, оттягиваясь неторопливо.
— Зачем во сне. Шагало с плиты на крест, с креста на плиту.
— И какое оно?
— Чучелоподобное.
— Небось от страха присел?
— Прогнал.
— Как? — не поверил Колян.
— Обозвал привидение козлом. Оно обиделось и ускакало.
Утро разгоралось. На кустах просохла роса. Ацетон не мог сообразить, чего ему хочется. Не водки — ночью пили, не колбасы — ночью жевали. Чего-то легкого, освежающего, но с алкоголем. И он вспомнил мудрую телевизионную рекламу, которая советовала молодежи начинать день с бутылочки пива. Он уже хотел поделиться мыслью с другом, когда увидел…
— Колян, вот оно!
— Кто?
— Чучелоподобное.
Оно смотрело на них из-за куста. Скорее, гномоподобное. Приземистая полноватая фигура в стеганой куртке, русских сапогах, с рюкзаком в руке и вязаной шапочке с кисточкой. Крупный гном не уходил, разглядывая их круглыми испуганными глазами. Колян не утерпел:
— Чего вылупился?
Гном хлопнул глазами и подошел к ним, став молча и как-то вопросительно. Ацетон догадался: мужик собирает бутылки, в которых они сами теперь не нуждались. Он показал ему на пустые посудины, опорожненные ими за ночь.
— Бери.
— Мне не нужны, — тихо отказался гном.
— А чего тебе нужно?
— К вам.
— Выпить, что ли, хочешь?
— Нет.
— Тогда какого хрена?
— К вам.
Бомжи переглянулись. Мужик сбежал из психушки. Впрочем, сильно они не удивились: на кладбище какого только народу не бывает. Прошлым летом жил парень, сбежавший от алиментов; баба одна пряталась от мужа пару недель; бизнесмен от кредиторов хоронился; какой-то депутат ночевал в ацетоновском склепе, хоронясь от киллеров… Колян спросил гнома по существу:
— В лес, что ли, собрался?
— Нет.
— На Крайний Север?
— Нет.
— Куда же?
— К вам.
Бомжи вновь переглянулись. Ацетон стал закипать:
— Ты, мать твою в досочку, или говори, или отваливай.
— Бомжевать хочу, — признался гном.
Его слова вызвали задумчивое молчание. В бомжи не вступают — это не школа, не курсы и даже не институт. Бомжом добровольно не становятся, бомжом делают обстоятельства.
— Почему к нам? — спросил Ацетон.
— А куда еще?
— Допустим, на свалку.
— Там отбросы калорийные, — поддержал Колян.
— Что отбросы, — не согласился Ацетон. — Туда однажды свалили целую фуру паленой водки.
— Лучше к вам, — печально подтвердил гном.
Опять вышло задумчивое молчание. После ночной выпивки бомжи пришли в себя, а на трезвую голову разговор у них не получался. Колян ткнул носком рюкзак гнома:
— Что в нем?
— Одежда… И пиво.
— С пива бы и начинал, — укорил Ацетон.
Гостя усадили рядом, на край могилы. Шесть бутылок, на каждого по две, холодное, видимо, только что купленное. Гном сдернул шапочку и гномистый вид потерял, открыл белесую щетку волос. Круглые глаза поглядывали на дно могилы с опаской. Запив тоску души первой бутылкой, Ацетон заговорил о главном: