ЛЮБЛЮ

деду привыкла, что не смогла перенести разлуки. Помню, я чего-то

тяпала, мелочь какую-то, чесночишко полола что ли, не помню уже, а

жена Вершинина подошла к тёте Паше и предупредила, что платить

мне не будет. Тётя Паша засмеялась и сказала – Фросе ваши деньги не

нужны, она любит работать. «Она не за деньги» – так сказала. Не по-

верили, странные люди были. Помню, грушу с дедом окапывала, а

тёща Вершинина с балкона следила за нами, чтобы я грушу не взяла.

А дед внимания на неё не обращал, сорви, говорит, столько помога-

ешь. Пусть себе следит. Маршал авиации, Константин... Не помню от-

чество, добрый был человек. У деда руки в экземе были, так он не

брезговал, за руку с ним всегда здоровался.

Она ещё много рассказывала о себе, о своей молодости. О том,

как «ишачила» на «Красном богатыре», выпуская противогазы, о том,

как работая проводником, возила в Якутию чеснок и яйца, как на Пас-

– 459 –

ху продавала у кладбища бумажные цветы, и наконец, о том, как уби-

раясь в парикмахерской, отливала по чуть-чуть из пузырьков с одеко-

лоном, и у неё получался вкуснейший коктейль.

А в это время Максим, болезненно страдал, ожидая звонка от

Жанны.

Минуты тянулись, казались часами, вытягивались в вечность, а

звонка всё не было. Он подходил к телефону, проверял, правильно ли

лежит трубка, подходил к часам, смотрел, не остановились ли, не зап-

нулась ли стрелка.

«Отчего, проклятая, не движется? – Думал он. – Вроде и тика-

ют, и стрелке ничего не мешает, а всё не идут, как следует».

Он подгонял, торопил время, хотя и сам толком не знал, зачем

ему это было нужно.

За окном с утра шёл дождь, перестал и снова пошёл, а звонка

всё не было. Солнце пряталось за тучи и выходило из-за туч, а теле-

фон молчал. И от этого мысли Максима, подобно солнцу, скрывавше-

муся и выглядывавшему из-за туч, менялись, проходя путь от самых

мрачных и безысходных, до светлых и радужных, озарявших надеж-

дой и заставлявших ждать.

Сколько же пришлось ему за короткое время передумать и пе-

речувствовать. За всю прожитую жизнь, через голову и сердце не про-

ходило столько мыслей и образов, столько переживаний. То он чер-

нел, скрипел зубами, ходил по комнате. То, тихо сидел на краю дивана

с блаженной улыбкой и глазами, обращёнными взором внутрь.

И злоба, и полное ко всему безразличие, и любовь – всю эту гамму

чувств можно было наблюдать на лице его, как сменяющиеся маски.

Она не могла не позвонить, это Максим знал. Он скорее поверил

бы в то, что на дворе зима, чем тому, что телефон не зазвонит, но он

не звонил и этим убивал наповал.

Когда же Максим, наконец, осознал, что звонка не будет, то по-

чувствовал, что на него наваливается непосильная ноша. Он вставал,

ходил, тут же снова садился, брался руками за голову, встряхивал ею.

Делал так для того, чтобы хоть на мгновение отогнать часть тяжёлых,

тёмных мыслей, которые и не оформившись, причиняли боль, мучили,

а оформившись, грозили раздавить окончательно.

– 460 –

К этому времени Евфросиния Герасимовна свои истории рас-

сказывать перестала и сказав: «Что это мы всё: ля-ля-ля, ободрали ко-

беля. Пора бы и о деле», стала наперебой с участковым и электриком

уговаривать Карла взять пистолет и застрелиться.

Карл родился и вырос в Москве, видел всякое, привык к изгибам

и вывертам русской души, но никак не ожидал такой занимательной

развязки, то есть того, что станут упрашивать застрелиться.

Фрося, до смерти напуганная иском на пять тысяч рублей и

обещанным Полиной Петровной судом, грозила ему инвалидным до-

мом, куда он, якобы неизбежно, попадёт, так как со старой квартиры

выписан, а к себе она его не пропишет. Грозила и рассказывала о том,

что санитары в инвалидных домах, попавшим туда выкручивают руки

и ноги и те, несчастные, с этими выкрученными ногами и руками, ле-

жат на койках, стонут, и медленно от боли и голода умирают.

Участковый, капитан милиции, Николай Шафтин, уговаривал,

угрожая тем, что в противном случае он просто будет вынужден за-

стрелить Карла самолично, а все присутствующие впоследствии по-

кажут, что тот украл у него пистолет и выстрелил в себя сам. Гово-

рил о том, что Карл перешёл дорогу влиятельным людям, уверял,

что и сам находится в клещах, просил пожалеть пятерых его мало-

летних детей.

Монтёр Лёня личной корысти не имел, но также упрашивал

Карла застрелиться за компанию со своими друзьями.

Карлу было и смешно, и жалко их, всех троих. У Евфросинии

Герасимовны дрожали поджилки, и на неё без слёз нельзя было смот-

реть, даже водка, которую она вместе с друзьями пила, её не брала.

Очень жалко было участкового и его малолетних детей, но всё же

стреляться из предложенного пистолета, Карл совсем не хотел.

– Ах, так, – сказал, наконец, Шафтин, снимая пистолет с предо-

хранителя и целясь Карлу в сердце. – В последний раз спрашиваю.

– Нет, – спокойно сказал Карл.

Посмотрев на жалкое, опрокинутое лицо участкового, он улыб-

нулся, и в этот самый момент, как всегда, без стука, в комнату вошёл

Максим.

Вошёл, и, увидев людей, как бы опомнился и тут же направился

назад на выход. По всему было видно, что ему не до кого, весь в своих

– 461 –

раздумьях и дверь толкнул по ошибке. Заметив в руках у капитана