ЛЮБЛЮ
Шрифт:
слаб, и с тех пор как слёг, не вставал, он почему-то был уверен, что
сделать это сможет.
На всякий случай позвал к себе крестную, да брата Фёдора.
Увидев их, Трубадурова встала и, говоря «сколько можно жало-
ваться, пойду», дополнительно пожаловалась:
– Полина мои беды знает, – говорила она. – Паркет паразиты не
стелят. Родные дети, как тараканы, разбежались кто куда. Ну, не буду
мешать, пойду. Выздоравливай. До свидания.
Трубадурова ушла, а Фёдор и Полина Петровна сели на подан-
ные
же, рядом с ними.
– 444 –
– Привет, – сказал смущённый Фёдор. – Вот, притащила ма-
тушка, говорит, собирайся, пойдём. Я под дождь попал, так даже мок-
рую одежду на сухую поменять не дала. Пока до тебя добрались, по-
насмотрелся. Через три кольца оцепления шли, там и решётки, и авто-
бусы с решётками на окнах. В мегафон кричат, кругом люди, – сума-
сшедший дом. А как пробирались, и докладывать не стану, спасибо
Нине Георгиевне, люди прямо кидались, не верили, что брат.
В подъезде на всех ступенях сидят, как собаки бездомные. Поверить
не могу, что это ты такую кашу заварил. А эти гости, они постоянно в
твоей комнате? – Спросил Фёдор, кивая головой на двух женщин, си-
дящих в углу, на тюфяках. Спросил, пытаясь пошутить.
Это были те самые женщины, которых привела Нина Георги-
евна, и которые впоследствии Пашке снились. Пашка, молча, кив-
нул головой.
– Да-а, – продолжал, смущённый видом брата Фёдор, никак не
ожидавший застать четырнадцатилетнего мальчишку седым, устав-
шим стариком. – Там на ступенях смрад, теснотища, а тут у вас, при
входе, водкой пахнет, музыка звучит. Пацкань в коридоре встретил,
узнал, что к тебе идём, давай кричать: «Потом милости просим и к
нам. У нас всё есть, что душе угодно». Чего он не на работе? Он что, с
завода ушёл?
Пашка поднял слегка брови, сделал неопределённое выражение
глаз. Фёдор понял, что брат не знает.
Поседевший Пашка, своим видом, ясным и твёрдым взором не-
много смущал Фёдора. Смущало и то, что он совсем не говорил.
– Ну, как ты?- Спросил его Фёдор, напрямик.
– Хорошо, – спокойно ответил Пашка и сам задал вопрос. –
Помнишь, Федя, ты рассказывал сказку о любви? О девочке-любви,
сделавшей мир прекрасным?
– Нет, Пашь, не помню, – ответил Фёдор. – Что это за сказка?
– Простая и добрая. Я был у вас в гостях, ты придумывал сказки
и сразу рассказывал. И рассказал тогда эту. В сером царстве всё было
серым – и земля, и вода, и небо. И люди были серыми, потому что не
знали солнца и не улыбались. И вот появилась в этом царстве девочка,
непохожая на всех, глаза светились радостью и звали её Любовь. Ис-
пугались серые люди и задумали её убить. Но не убили, даже не до-
– 445 –
тронулись,
так как она превратилась в белое облако и поднялась в не-бо. Поднялась и разогнала серые тучи, закрывавшие от людей солнце
и синее небо, которого они никогда не видели. А затем пролилась на
людей тёплым прозрачным дождём и смыла с них серость, сделала
людей прекрасными. Люди смотрели на небо, на солнце, смотрели
друг на друга и улыбались. Максим спросил тогда у тебя, – зачем она
им помогла, ведь они хотели убить её? А ты сказал, что любовь на зло
не обижается, потому что она сильнее и выше, и в её власти всякое
зло превратить в добро. Я тогда этого не понял, но запомнил.
– Я такую хорошую сказку придумал? Не помню.
– А помнишь, как я нашёл пять рублей и мы вчетвером: я, ты,
Максим, и твой друг Степан, пошли в магазин? Я просил себе саблю и
мороженное, а остальное готов был отдать вам. Хотел саблю с метал-
лическим клинком за полтора рубля, а вы, все втроём, стали уверять
меня, что маленькая пластмассовая сабля за пятьдесят копеек не ржа-
веет, не ломается и в сто раз лучше. До сих пор слышу, как вы меня
забалтываете и я соглашаюсь.
– Это, Пашь, я помню, – сказал Фёдор, с улыбкой вспоминая
прошедшие годы. – Теперь кажется, что и не с нами всё это было. Так
всё изменилось. Да и ты, вон как изменился. Глаза, голос. Во дворе и
на лестнице только и слышно: «святой», «Павел святой». Скажи, как
ты сам себя ощущаешь? Ощущаешь святым?
– Какой я святой, – сказал Пашка. – В этом смысле отчим прав.
Он так говорит: ты для них Павел Петрович, а для нас Паршивый
Сволочь. И как-то это в рифму у него получается. Нина Георгиевна
всему виной. Сказала, – отец лечил и вы должны, если и не лечить, то
помогать, чем можете. Сказала, что я ей помог. С неё всё и началось, а
потом, как стена навалилась. Сам я в чудесность свою не верю, а она и
сына своего приводила, заставляла кланяться. Он рассказывал о себе,
сказал, что всё до минуты сошлось. Хорошо, если так, сам я, кроме
желания помочь и состояния страшной усталости, ничего не чувст-
вую. Святости не ощущаю. Нина Георгиевна, расскажите брату исто-
рию вашего сына.
– Да, – вздрогнула сидевшая рядом и завороженно слушавшая
Пашкин голос, Нина Георгиевна. – Что? Что вы сказали, Павел Пет-
рович?
– 446 –
– Расскажите историю сына, – так же спокойно, как и в первый
раз попросил он.
– Ой! Да, как это я смогу? Я же не знаю ни званий, ни терминов
военных, тут сына надо бы... Расскажу, как сумею.
Она достала носовой платок, провела им по сухим щекам, об-