Маньякой

И призвал Шута….

Колода дрожала на цепочке, будто чувствовала, кого сейчас собираюсь вытащить. Карта не горела, не звенела, не пульсировала, – наоборот, излучала странное безразличие. Но когда коснулся пальцами её края колоды через рубашку, пространство треснуло – тихо, будто лопнула мыльная плёнка.

И тогда воздух в мастерской затрещал. Медленно. Писк на высокой частоте. Не звук – ощущение, будто кто-то стянул с реальности скатерть.

– П-погоди, – начал было, – это же…

Из воздуха, прямо передо мной, начала выкручиваться форма. Словно кто-то выдувал её из стекла. Щелчки, сгустки пыли, странный смех, как будто кто-то фальшиво повторял запись чужого веселья. И она появилась.

Девушка. В возрасте, в котором обычно делают ошибки и притворяются, что всё уже поняли.

Сначала ноги – стройные, в белых чулках и чёрных туфлях на каблуках, слишком изящные для грязного пола мастерской. Потом – платье. Чёрное, с белоснежным передником, обшитым кружевами. А потом – лицо.

Её лицо.

Гладкая, молочная кожа, глаза цвета медного янтаря – с прожилками огня, что вспыхивали и гасли, как искры на ветру. Волосы тёмно-синие, почти чёрные, завязаны в высокий пучок, из которого всё равно вырывались пряди – беспорядочно, как мысли у безумца. Короче, увидишь такую, до смерти не забудешь.

– О, – сказала она, оглядываясь, как актриса, вышедшая на сцену раньше времени. – Как… мило. Первая встреча. Первая попытка. Ты ведь Костас, да?

Непроизвольно кивнул. Медленно.

– А ты... Шут?

Она кивнула в ответ - слишком энергично, будто сразу сыграла три роли и все понравились.

– Ты ожидал цирка? Колпака? Прыгающих козлов с лютнями? Прости, сладкий. У всех свои стандарты. Я – Марет. Удобно сокращается до "ха-ха-ха".

– Ты девушка.

– А ты чего ожидал, будучи мужиком? – с лёгким поклоном. – Или ты из этих, заднеприводных? – А я Шут. Я начало. Я выход из мира. Я зеркало в трещинах. И, о да, я твой. Весь….

Честно не знал, чего ожидать. Силы? Света? Удара по мозгам? Но вместо этого – только странное чувство: будто в комнате стало тесно. Как будто тут теперь присутствует нечто большее, чем просто человек. Больше, чем аркан. Потенциал без формы.

– Никаких взрывов, – сказал строго. – Никакой крови. Просто… порядок.

– Порядок? – Она сделала круглые глаза. – Ты призвал Шута… ради порядка?

***

Когда всё началось, даже не успел задать самый логичный вопрос: "Как, чёрт возьми, мы оказались здесь?"

Латинский квартал. Заброшенные технозаводы, старые платформы на гравиподъёмах, ржавые, словно смятые временем банки. Магазины с заколоченными окнами, запахи дешёвого алкоголя и пряных лепёшек, расплавленных на вечернем жаре. Всё было в странном, оранжевом, как от костра, свете — и не только из-за заката. Не только.

– Ну что, Костас, – весело сказала Марет, – вот тебе порядок.

Она кружила, не касаясь земли, будто пролетала над тротуаром на невидимом карусельном коне. Её платье вился вокруг ног, передник белел, словно знак вызова. А небо пылало.

Сначала даже не понял – откуда пошёл свет. Потом увидел. Над нами, в воздухе, всплывали, разгораясь, магические печати. Огромные, резные, как витражи готических соборов. Они вращались. И это вращение било по воздуху, как рёв реактивных двигателей.

– Что за чёрт?! – сказал кто-то из-за спины.

Естественно обернулся. Парни в броне. Старые боевые экзокостюмы, как у списанного спецназа. Не корпорация, не полиция. Картель. Уж больно знакомы логотипы на наплечниках: сверкающий череп в шипах. «Кальвария Нуэва». Один из их подвидов, кажется. Сверхспециалисты и боевые алхимики. Мозги, прикрученные к плазмоганам.

– Цель на высоте. Подавить! – прозвучало по коммам.

Световые выстрелы с шипением прорезали воздух. Первый – в Марет. Я инстинктивно крикнул:

– Назад!

Хотя кого я пытался спасти?

Она просто смеялась. Точнее, это даже не смех. Это был звук старой грампластинки, играющей слишком быстро: жутковатый, почти механический, как смех не человека, а театральной куклы, сломавшейся от переигрывания.

– Какая… хорошая музыка! – выкрикнула она и развела руки. – Балет начинается!

Мир взорвался.

Не фигурально – реально. Одна из платформ – тяжёлая, метров десять в ширину, – разлетелась, как картонная, поднятая вверх и вбок сразу, будто ею швырнул великан. Сталь кричала. Пыль поднялась чернильным облаком, и в этом облаке родились силуэты. Фантомы? Нет. Арканические сгустки. Бесформенные фигуры, как капли туши, ставшие живыми, рванулись на боевиков.

– Что за…, – один из бойцов не успел договорить. Его вжало в стену, и та прогнулась. Молча. Без эффекта. Просто – исчез.

Шут не дрался. Он танцевал.

Каждое движение Марет создавало новую аномалию. Вот она сделала пируэт – и под ногами врагов земля ушла, будто пол выдернули, и они падали в пустоту, которая исчезала следом. Один из картельщиков попытался взлететь на антиграве, но над ним зажглась печать, выросли руки из воздуха и стащили вниз, будто кто-то ловил марионетку за нитки.

– Костас, не зевай! – вдруг воскликнула она. – За спиной!

Обернулся и едва успел пригнуться. Ударная волна прошла в сантиметрах от головы, выбив куски из стены. Сверх. Похоже, с телегидродинамикой. Бросился в атаку.

– Эй, ты крут, – подмигнула Марет. – Смотри, не сломайся раньше времени.

– Ты бы лучше…

– Помогала? Не в моих правилах. Я здесь, чтобы… вдохновлять.

Взрыв сзади. Меня подбросило, и приземлился плечом на ржавый барьер. Скользнул, ощутил кровь во рту. Но уже вскакивал. Пусто. Никого. Только печати в небе. Только смех Шута. И продолжающийся бой.

Знал, что магический бой – это не эпичная арена, не дуэль под фанфары. Это – грязь, пыль, осколки стали, боль и дезориентация. Но тогда, в латинском квартале, всё приобрело оттенки совершенно иной, безумной оперы. Где арии исполнялись взрывами, а декорации – гравиплатформами, падающими с неба.

Марет крутилась над улицей, не касаясь земли, и каждый её жест, каждый оборот в воздухе создавал волны нелепого, пугающего великолепия. Печати в небе разрастались. Сначала они были похожи на витражи, но теперь – стали почти как купола соборов. Сложные, резные, тёплые и жуткие, как раскалённое стекло. Они вращались медленно, и каждый оборот отзывался в костях вибрацией, будто сами кости хотели вздрогнуть от ужаса.