Мастер и сыновья

Смотрит человек, как вырастают буквы из-под портновской руки, и плечами пожимает: будто горбунок не письмо пишет, а коровушку доит, — чу-ру, чу-ру, — легко, даже дух не переводит. Кончив писать, оботрет перо о свои длинные волосы, принесет в горсти золы из печи, посыплет на буквы, малость обождет, сдует, потрет ладонью ладонь, потом, по своей смешной привычке, двумя пальцами ухватится за передний зуб, пошатает, словно проверяя, сможет ли им грызть, и читает.

Если хорошо получилось, то е глазах портного, как и слушателя, засверкают слезы. Много раз хватается Кризас за свой зуб, потирает руки и говорит, как-то ласково подмигивая, загоняя слезу назад:

— Забодай тебя зайцы — здорово сложено!

Однако не всегда упросишь Кризаса письмо написать; сули ты ему испечь его любимую кровяную колбасу, неси кварту меда, обещай все что душе угодно, но если раз сказал «нет» — так и будет! А спросишь, почему, он в ответ:

— Хоть и могу, но не могу. А ты можешь заставить скворушку насвистывать, когда у него охоты нет?

Так и прозвали Кризаса Паграмантским скворушкой, особенно после того, как он устроил на дереве свой знаменитый насест. Молодой доктор Вямбре прочел стихи Кризаса и кое-какие с собой забрал. Сказал, что стоит послать в Тильзит, в литовские газеты. Но говорили они об этом с глазу на глаз, и Кризас жалел, что мастер не слышал их разговора. В газеты! Это, братцы, не шутка. Если напечатают, сразу сотни людей прочтут Кризасовы песни, сотни людей узнают его думы. И тогда станет он плечом к плечу с литовскими писателями, призывающими народ пробудиться от сна!

Подбодренный доктором, снабжающим его литовскими книгами, Кризас уже целую весну сидит в скворешне. С дерева перед ним как на ладони неровные, волнистые поля Паграмантиса; там, справа, сверкает река, залившая луга; слева, едва различимые глазом, избы далеких деревень, словно огромный пчельник; еще подальше — лиловые венцы лесов. Смотрит Кризас, блуждает взором по откосам, по тропинкам, и на грудь ему набегает теплая волна далекой, вроде откуда-то знакомой песни. Не чует горбун, как начинает ему сердце нашептывать. Бегает перышко, оставляя на бумаге, словно мышь на снегу, крохотные следы:

Литовские поля, холмы, тропинки в поле, Родненькие дали! Скажите же, когда засветит солнце воли Пахарям усталым?

А солнце заходит. Последние дрожащие его лучи покидают землю. Только верхушки холмов да домик на дереве, в котором сидит сочинитель, еще сверкают, словно позолоченные.

Весел Кризас, хоть и грустную песню сложил. Выскакивает скворушка и окликает проезжающих по большаку:

— Колесо за колесом, за кобыльим хвостом!

— Весел ты сегодня, портной! — говорят ему проезжающие.

— Весел скворец, будто горю его конец!

Проходят мимо две девушки. Кризас и для них на скорую руку сочиняет:

Чтоб тебе. Улюше, Муж достался дюжий

— А как дальше, Кризутис?

— А я на копеечку сказал.

Видит Кризас — плетутся, придерживаясь за изгородь, двое пьяных. Знакомые или нет — в зубы смотреть не станешь, а хлестким словечком их тоже можно угостить:

Ах, заборчик, ах, мой тын, Мне дороже тетки ты… Так тебя я обнимаю, Носом в лужах ковыряю…

Пьяницы кое-как останавливаются:

— Ты, свинья, прочь, не твое дело!

— Такое дело, что глотку твою водка проела!

— В м-морду хошь, а? Хошь, а?!

— Только «а» и затвердил, а до «бе» не докатил! — Кризас по голосу узнает пропойцу Какадаса, который намедни драл глотку, таскал по местечку портрет царя и всем приказывал шапки снимать. А дружок его, видно, тот самый Слункюс, что живет на объедки, перепадающие ему от царских властей за иудины лобзанья. Да, это они! Всякое сомнение пропадает, когда эти боровы начинают хрюкать:

— Дай ему, д-дай ему!

— Ай-ай, какие прыткие! Что ж вы дадите, если последние портки в корчме оставили?

Отстреливается Кризас меткими словечками, но видит, что забулдыги, отпустив забор, подбираются все ближе, шарят по земле, выковыривают булыжник. А в Паграмантисе за камнями далеко ходить не надо.

Стракал-макал, Мало еще плакал… Слункюс вон козла дерет,— Какалас за хвост берет…

Перьый снаряд просвистел довольно близко — в двух вершках от Кризасова носа, а второй прошуршал в ветвях дерева. Черти рогатые, видно, нашли-таки груду булыжников! Швыряют камень за камнем с отвратительной руганью, и паграмантскому скворушке приходится оберегать голову от града булыжников. Но портной не прерывает свою песню. Пока бездельники подбирают камни, он уж и новый стих придумал:

Иуда — это Какалас, А Ирод — это Стракалас. Ирод и Иуда…

Кажется, что портновские песенки весь хмель у пьяниц повыветрили: они с таким упорством обстреливают скворешню, что Кризас не поспевает и слова вымолвить, приходится ему затворять песенный ларец. Как бы там ни было, в плен сдаваться он и не помышляет. Лестницу портной нарочно не трогает. Пусть только сунутся — он стряхнет их, как лягушек в болото.

Шум всполошил соседей. Первыми спасать скворушку от хищных ястребов устремляются Йонас, сам Девейка и гончар. Их появление охлаждает пыл буянов. Мастер издали кричит:

— Слезай, Кризас, сними мерку на саван, а я погляжу, какой длины им гроб сколотить!

— Еще гроб им! Вали в канаву! — воинственно наступает горшеня, а за ним и Девейкины сыновья. Чувствуют пьянчуги, чем тут пахнет, перелезают через забор и, поддерживая друг дружку, улепетывают:

— Местечковые бьют!.. Местечковые!

* * *

Портной за работу недорого берет и к женщинам не пристает. Все хорошо знают: его работа славится. Умеет он угодить людям как никто другой, а особенно нет у него отбоя от девушек. Их всегда у него полно, так как Кризас заранее отгадывает их желания: тоненькая старается казаться кругленькой репкой, а толстушка мечтает о стройном стане. Для Кризаса все это так же просто, как для кузнеца вилы заострить. Не зря Кризас считается новомодным портным: в то время как иглы других швецов скитаются по всему приходу, Кризаса трудно уговорить оставить дом. Надо только поглядеть, как проворно вьется он вокруг девиц, как ласково водит рукой по стану, по бокам и все приговаривает, ровно бес искушает:

— Ах ты, моя лилия, вот красота какая! Только на окошко тебя вместо цветка!

Зовет портной девушек ласковыми именами: рутами, миртами, литовскими красотками. Которые помоложе — тех за щечку ущипнет, велит поскорее подрасти, кто постарше — пожелает поскорее чубатого или усатого дождаться, а старым девам — с надеждой не расставаться. Девушки называют его Кризулисом, Кризутисом, даже просто портным, но ни одна из них не смеет называть его дядей.

— Кризулис, — говорит ему девушка, — когда сватов ко мне пришлешь?

А он спрячется в свой горбик, как улитка в раковину:

— Год буду шить-обшивать, а потом — гостей на свадьбу созывать!

Был бы Кризас стройным, без корзины на спине, как он называет свой горб, может, в молодости осмелился бы уцепиться за чей-нибудь гребешок, но теперь — клюв уже притупился, крылышки примахались.

— Я с горбом своим, как с женой, — подшучивает над собой, невольно краснея, — вместе ложимся, вместе встаем. Хоть и хороша подружка, а вот тебе — на спине сидит. А раз есть у меня жена, зачем же еще одна?