Одинокий путник

– Не могу. Полкан шкуру спустит, – монах невесело усмехнулся, – я бы отсиделся где-нибудь, так ведь велено всем – по деревням. Да и жалко Нифонта – без причастия ведь умрет. Луку он причастил, а его кто причастит?

Колдун снова скривился, а Лешек обмер: Лука – это же Лытка! Лытка!

– Охто! Поедем скорей! – дернул он колдуна за рукав, – поедем! Может, мы еще успеем!

– Поедем, – мрачно выдавил колдун, – напрямик поедем, через лес. Три часа езды, не больше. Луна через час взойдет.

Выга в том месте делала изгиб к Лусскому торгу, по ней до Дальнего Замошья можно было ехать от рассвета до заката, напрямую же пробираться получалось быстрей, но опасней – между берегов Выги лежал Малый Ржавый Мох, болото, на котором добывали руду. Они распрощались с монахом, и Лешек пришпорил коня, обгоняя колдуна.

– Ты куда рванулся? Убьешься в темноте, – прикрикнул колдун.

– Это же Лытка! – крикнул ему Лешек, – послушник Лука – это Лытка!

– Да знаю я... – буркнул колдун.

Через реку перебирались вплавь, рискуя лошадьми, хотя колдун и выбрал узкое место. А в лесу за рекой было темно, хоть глаз коли – месяц прошел с летнего солнцестояния, и прозрачные сумеречные ночи сменились непроглядной чернотой.

Колдун ехал впереди, осторожно выбирая дорогу, а Лешек нетерпеливо подгонял его, и изнывал от невозможности двигаться быстрей – дорога через незнакомый лес казалась ему настоящим кошмаром. Он с трудом различал силуэт колдуна, хотя ехал, уткнувшись в хвост его лошади вплотную. Кони поминутно спотыкались и нервничали, вздрагивая от каждого шороха. Меж густых крон сосен и островерхих макушек елей звезды почти не проглядывали, и колдун ориентировался скорей на внутреннее чутье, чем на Полярную звезду. Во всяком случае, Лешек без него бы точно заблудился. Но колдун безошибочно вывел его к реке, ни разу не провалившись в болото, и, как выяснилось после переправы, совсем близко от Дальнего Замошья. Луна к тому времени поднялась высоко над рекой, и темный силуэт церкви-однодневки, возвышающейся над домами, они увидели издалека.

Колдун пустил коня во весь опор по обмелевшему песчаному берегу, и теперь Лешек едва за ним поспевал.

Несмотря на поздний час и погашенные огни, деревня не спала: то там, то здесь слышны были причитания и стоны, изредка хлопали двери, а из узких окон церкви отчетливо неслось «Богородице дево, радуйся».

– Вот радость-то богородице – такой богатый урожай, – прошипел колдун и направил коня к церкви.

Дверь в храм была открыта нараспашку, а перед образом Николая Чудотворца, напротив входа, горела одинокая свеча, пламя которой вот-вот грозил погасить ветер. Свет луны, проникая в узкие окна, едва освещал мрачные образа по стенам церкви – согбенные черные фигуры, непременно держащие в руках кресты: двенадцать апостолов. Лешеку показалось, что черные фигуры наступают на него и хотят взять в кольцо, и на секунду панический страх охватил его, и два пальца потянулись ко лбу – если он осенит себя крестным знамением, они его не тронут, отпустят восвояси. Лунные лучи, осязаемые в густой темноте, устремлялись к распятию – довольно грубому, простому, и благостное лицо Иисуса никак не соответствовало его плачевному положению. Рядом с ним богородица с закатившимися глазами тетешкала на коленях тощенького младенца, и их умиротворение не вязалось с мертвенным лунным светом, и одинокой трепыхающейся свечой на ветру, и запахом – странным сладким запахом, смешанным с ароматом ладана и горящего воска.

В углу, недалеко от входа, на полу, скукожившись, сидел послушник в скуфье, натягивая подрясник на колени, и пел высоким, чуть надтреснутым голосом. «Богородице дево» закончилась, и он затянул «Господи, воззвах». Лешек не узнал его – он был совсем юным. Глаза послушника, неестественно расширенные, неподвижно смотрели в одну точку на пустой стене, и взгляд его ничего не выражал.

– О чем молишься? – бесцеремонно спросил колдун, подойдя к послушнику вплотную.

Послушник не сразу его услышал, продолжая петь, но вдруг закашлялся, глаза его расширились еще сильней, и из них побежали крупные слезы.

– Все помрем тут... во славу Господа... – прошептал он.

– Где отец Нифонт? Где Лытка? – спросил колдун немного ласковей.

– Отец Нифонт – вон лежит, – послушник ткнул пальцем в аналой, – а Лытка в угол уполз, к распятию поближе.

Лешек посмотрел на аналой – перед ним, на полу, лежало мертвое тело, с запрокинутой головой, и острая борода смотрела в потолок. Руки старца кто-то сложил на груди, поставив в них свечу, но свеча согнулась и погасла. Колдун мельком глянул на мертвеца и подошел к распятию. В тени кануна, обхватив руками основание креста, ничком лежал Лытка – Лешек узнал его сразу, не смотря на прошедшие годы, несмотря на то, что не увидел его лица.

Колдун расцепил его безвольные руки и повернул лицом вверх, внимательно прислушиваясь к его дыханию.

– Помоги мне его раздеть, – велел он Лешеку.

– Святотатство творите, – проворчал из своего угла послушник, – не баня здесь, чай.

– Помолчи, – отмахнулся от него колдун.

– Я вот дружников позову.

– Ты помирать, кажется, собирался, – хмыкнул колдун, – вот и помирай.

Он отодвинул распятие в сторону, и положил Лытку так, что теперь на него падал пучок лунного света. Несколько минут он осматривал голое тело, прикладывал ухо к груди, щупал пах и подмышки, а Лешек увидел на нем широкий шрам вокруг пояса. Послушник, до этого молчавший, снова затянул «Богородице», только совсем тихо и хрипло.

– Лытка, – шепнул Лешек и тронул горячую, заросшую густой красивой бородой щеку, – Лытка, ты слышишь меня?

– Он не слышит, – сказал колдун и застонал – громко и протяжно.

– Что-то не так? – испугался Лешек.

– Я опоздал, малыш... – прошептал колдун, – я напрасно ездил на север, мне надо было оставаться здесь...

– Он... он умрет? – Лешек почувствовал, как слезы становятся в горле.

– Нет, он не умрет, не бойся. Но это уже не тот мор, что медленно полз по земле. Теперь он полетит по деревням быстрей ветра, и никакие дымы от него не спасут... Мне горько и страшно, малыш... Я не смогу его остановить... У меня только один кристалл.

– Но... откуда ты знаешь?

– У всех, кого я лечил еще позавчера, в паху, или подмышками набухали большие желваки. Мой дед рассказывал, что пока людей убивают эти желваки, которые зреют медленно, иногда дольше недели, от мора можно спастись дымом и паром. А потом, в одночасье, люди начинают умирать просто так, от горячки. Никаких желваков у них нет, они умирают без всяких причин, просто задыхаются. И мор летит по земле, словно его несет ветер, и убивает целые деревни. Спасения от него нет. И не только мой дед знал об этом, я читал об этом в книге о лихорадках. Ты видишь? У Лытки нет никаких желваков, никаких язв, а губы посинели, как будто ему не хватает воздуха.

Колдун достал из кошеля кристалл и глянул на луну, пробивающуюся в церковь сквозь окно.

– Я даже не знаю, куда направлять луч... – пробормотал он, – приподними ему плечи, я буду светить на сердце.

Лешек с трудом усадил тяжелого Лытку, и размякшее тело его норовило сползти на пол. Колдун светил желтым лучом Лытке на грудь, и через несколько минут Лешек почувствовал, что Лытка шевельнулся, и застонал. Неожиданно горячие плечи, за которые Лешек держался руками, промокли – в одну секунду тело Лытки покрылось потом, словно его окатили водой. И пот этот был холодным и липким.

– Наверное, хватит... – пробормотал колдун, продолжая светить на сердце желтым лучом, – Хвала Ящеру, что я могу сказать... Я пойду по деревне, а ты вытри его, одень и вынеси на воздух – мне кажется, тут все пропитано ядом. Возьми мой плащ, он в седельной сумке. Потом догонишь меня, ладно?

Лешек кивнул. Колдун поднялся и осмотрел церковь еще раз.

– Красиво рисуют, и красиво поют, – хмыкнул он, – этого у них не отнять...

– Разве это красиво? – удивился Лешек, снова глянув на образа двенадцати мрачных апостолов.