Одинокий путник

– Стойте, несчастные! – кричал иеромонах, – стойте! Что вы творите! Жизнь ваша – мгновение, а вы ради мгновения вечностью пренебрегаете!

– Посадите их в лодку, пусть плывут отсюда по-хорошему, – сказал старик, но колдун его оборвал:

– Нет! Никто не покинет деревню сегодня. Или я уйду и оставлю вас наедине с мором!

– Хорошо, – согласился старик, – отведите их в церковь и заприте там до утра.

– Гореть в огне будете! – зашипел отец Варсофоний, – и колдун вас от геенны огненной не спасет! Что творите? Беззаконие и святотатство! На страшном суде ответите за все!

Колдун улыбнулся, хотел что-то сказать, как вдруг пошатнулся и упал на колени. Лешек подбежал к нему, и присел рядом:

– Охто, ты ляг, ляг! Я сейчас тебя перевяжу.

– Да ерунда, просто голова закружилась... – махнул рукой колдун, – пить только хочется...

Люди расходились: часть в сторону деревни – те, кто уводил монахов, а часть – в сторону крады, унося с собой тело отца Нифонта.

Лешек расстегнул на колдуне кафтан – кровь протекла и на бок, и подмышку, и на грудь.

– Пожалуйста! – крикнул он уходящим в деревню, – Приведите наших коней. Или принесите седельные сумки! Пожалуйста!

Кто-то из мужчин обернулся и кивнул ему. Лешек осторожно снял с колдуна кафтан и рубаху, но тот даже не поморщился. Рана была страшная, хотя и не опасная, если бы не потеря крови.

– Рви рубаху, перетянуть надо, – велел колдун, – и не дрожи ты так! Лекарь, тоже мне!

– Охто, тебе ведь больно! Как же...

– Ничего, я как-нибудь потерплю. Недолго осталось. Сейчас перетянешь, промоешь, и я рану кристаллом залечу.

– Ты же говорил – сначала луной, и только потом солнцем!

– Мало ли что я говорил. Не могу я сейчас луны дожидаться. Промоешь – и хватит, – проворчал колдун, но, помолчав, добавил, – так только меня можно лечить. И себе, и другим – сначала луна, понял?

– Понял, – вздохнул Лешек, – все я про тебя давно понял...

– Да ладно, – улыбнулся колдун.

– Охто, монахи тебе этого никогда не простят. Разве ты не понимаешь?

– Простят – не простят, какая разница? Главное, чтобы не помешали.

Крада вспыхнула высоким бездымным огнем, и жар заставил людей отступить назад. Пламя полыхало долго, и когда клубы мутного дыма устремились в небо, колдун показал на него людям:

– Их души полетели навстречу богам. Не плачьте. Они будут ждать вас, и встретят, когда настанет ваш час. Так же как сейчас их встречают прадеды.

Когда огонь сожрал предназначенную ему жертву, и опал, скукожился, робкими язычками облизывая белый пепел, колдун велел насыпать над крадой курган, но до конца работы не дотянул – свалился. Лешек оттащил его в тень высокой травы, и сам улегся рядом, надеясь не проспать восход луны. О Лытке он успел забыть.

А с отцом Варсофонием им довелось встретиться в следующий раз через десять дней, в Лусском торге, где каждый день случался крестный ход, и костры пылали по периметру села – из епархии приехал гонец от епископа, с предписаниями, как следует бороться с поветрием: какие молитвы читать, какие иконы выносить на крестный ход, в какие часы совершать службу. Одно из предписаний гласило: возжигать костры на границах селений, на таком расстоянии, чтобы огонь не мог перекинуться на постройки.

Колдун фыркал на это:

– Слышали звон... Шарлатаны... Кому нужны их костры?

В Лусском торге он уже не выступал открыто против монахов, а потихоньку ходил по дворам, лечил заболевших кристаллом, велел топить печи и бани, и не ходить к причастию. Но люди были перепуганы, поэтому слушали всех, кто давал им советы. Они топили печи, парились в банях, выходили на крестный ход, выстаивали многочасовые службы в церкви, исповедовались и причащались. А после отпевания несли своих мертвых в леса, где сжигали их на крадах. Дружина князя им не препятствовала, монахи топали ногами и грозились отлучением от церкви, но «братии» Дамиана явно не хватало, чтобы пресечь языческие погребения.

В довершение, загорелся Большой Ржавый Мох, и Лусской торг несколько дней тонул в едком дыму торфяного пожара, что не могло не радовать колдуна. Тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь дым, все равно вылечивал горячку.

Невзор в селе не появлялся, но сложил шалаш в лесу, неподалеку, и народ ходил за советами и к нему, что для колдуна оказалось существенной поддержкой. Во всяком случае, хоронили мертвых без его участия, и днем они с Лешеком отсыпались после бессонных ночей.

– Ты играешь с огнем, Охто, – повторял Невзор, – зачем ты используешь колдовство прямо на глазах у монахов?

– Неправда, я колдовать ухожу в лес, – усмехался колдун.

– Ага. А за тобой идет толпа, большая, чем крестный ход. И о кристалле знают все, от мала до велика. Ты не боишься, что монахам захочется его получить?

– Кристалл – вещь богопротивная, монахи должны бояться брать его в руки, – с улыбкой возражал колдун, – и потом, они сами так перепуганы, что перестали обращать внимания на крады. Что уж говорить о кристалле. А вообще-то, перед таким бедствием, как мор, они могли бы и забыть о наших разногласиях – беда у нас общая, и все мы по мере сил с ней боремся.

– Ну, предположим, ты об этих разногласиях не забываешь... А главное – еще неизвестно, беда это для монахов или нет, – Невзор насупился.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что их радует повальная смерть паствы?

– Они ловят души, Охто. А ты сильно им в этом мешаешь... Сейчас они не тронут тебя – побоятся обезумевшей толпы. Но настанет день, когда они тобой расправятся.

Как-то ночью колдуна разыскал высокий молчаливый монах, сопровождавший в Дальнем Замошье отца Варсофония, и жестами попросил пойти за ним. Колдун удивился и нисколько не обрадовался – у него не было времени: луна убывала, и новолуния жители торга ждали с содроганием. Он покачал головой, и монах удалился, понимающе кивая головой. А через полчаса появился снова, притащив на широкой спине больного иеромонаха, и покорно пристроился в конец очереди. Но тут колдун сжалился над ним, и сам подошел к отцу Варсофонию.

Иеромонах был в сознании, но тяжело дышал, его трясла лихорадка, и с кашлем из горла отходила пенистая, ярко-красная мокрота.

– Что, отче, жить хочешь? – спросил колдун, усмехаясь.

Тот ничего не ответил, но на глазах его появились слезы.

– И за мгновение земной жизни готов рискнуть вечностью? – широко улыбнулся колдун, – готов, готов, вижу... Ничего, не бойся: покаешься, отмолишь – господь твой милосерден, говорят, своих не бросает.

Отец Варсофоний закашлялся, а колдун, велев молчаливому монаху раздеть его и усадить, через минуту водил кристаллом по узкой, болезненной груди священника. Когда же лихорадка перестала трясти его бренное тело, иеромонах хрипло сказал:

– Я буду молить Бога, чтобы он направил тебя на путь истинной веры, простил тебе твои заблуждения и принял в свои небесные чертоги.

– Спасибо, не надо, – брезгливо ответил колдун, – я вовсе не собираюсь в его небесные чертоги. Иди с миром, отче, и не забудь об этой встрече, когда братия захочет сжечь меня на костре.

* * *

Полдня Дамиан терпеливо сидел в Никольской слободе, ожидая вестей о прочесывании леса – певчий не мог уйти, не оставив следов! Хоть один след да должен был быть длинней остальных! И только когда понял, что метель замела следы безвозвратно, ругаясь и раздавая зуботычины направо и налево, архидиакон выехал из слободы в Лусской торг – стоило договориться со Златояром о поимке беглого послушника, злодея и вора.