Ои?роэн

Брат мне больше не снился, а если и снился, то уже не пугал.

Постепенно я почти забыла этот кусок нашей жизни.

Так было проще.

Пока не появился Вереск... Безногий немой мальчик, на которого я даже смотреть не хотела, покуда Патрик и эти двое колдунов не поставили его на ноги, не вернули ему Силу и возможность жить если уж не как все, то хотя бы около.

А потом родился мой сын... И был момент, когда я вдруг стала вспоминать очень много – кусками, обрывками, ускользающими образами. Вспомнила, как однажды застала мать в слезах над спящим братом. И как сама плакала среди ночи от того, что хотела спать, а он орал, хотя ему было уже больше года. И как пыталась вложить ему в руку хоть самую простую игрушку, но маленькие мягкие пальцы ничего не держали, а я злилась и не могла понять, на кого злюсь – на него, на себя или на всю эту жизнь.

В день, когда Рад неловко сделал свои первые шаги, держась за мою руку, я напилась как портовая шлюха и сквозь хмельной туман увидела во сне брата, чье лицо давно уже позабыла. Он был вовсе не похож на моего сына.

4

Рад пошел в середине зимы.

Только увидев, как осторожно он переставляет маленькие ножки я поняла, сколь сильно боялась, что этого не случится. Весь вечер потом заливала запоздалый страх кислым зиром, любимым пойлом всех степных людей. Осушала одну пиалушку за другой, сидя в одиночестве в своем маленьком тэне. Крепкая брага из кобыльего молока быстро свалила меня с ног, и я уснула в обнимку с сыном, шепча ему глупые ласковые слова о том, какой он хороший. Шептала и словно ощущала рядом еще одного маленького мальчика, который так и не сумел обрадовать нас с матерью своими шагами. Думала, брат приснится мне этой ночью, но, когда сон забрал меня в свои объятия, я увидела совсем другого человека. Того, чьи ноги тоже были скованны недугом.

К утру в степь пришел нарук.

Ветер дул крепко, но разогнаться как следует он еще не успел, так что меня даже не сдуло, пока я быстро бежала от своего тэна к соседнему. Вей, вся пропахшая ароматной стряпней, тут же подхватила Рада, завернутого в теплое овчинное одеяло. Сын, конечно, не успел замерзнуть, а вот мои руки за несколько мгновений стали двумя ледышками. По-хорошему в такую погоду стоило сидеть у своего очага и носу не высовывать, но мне до зарезу нужно было поговорить с шаманом.

Кайза сидел у очага и плел одну из своих кос. В черных, как смоль, волосах было много серебряных нитей... Он посмотрел на меня внимательно, в глубине глаз мелькнуло что-то чему я не знала названия.

– Поговорить нам надо, – сказала я ему без предисловий.

Шаман доплел косу и встал.

– Идем.

– А покушать-то! – возмутилась Вей. – Лепешки остынут!

– После, – отсек ее слова Кайза. И посмотрел на меня. – Идем.

– Кайзар! Ну куда ты девочку тащишь в такую-то холодину?! Сидели бы здесь, никто уж ваши разговоры слушать не будет, – и она строго зыркнула в сторону Шиа, которая, закусив губу от предвкушения чего-то интересного, глазела то на меня, то на деда. Бабкиного взгляда девчонка не заметила вовсе, и я могла бы поклясться, что э т авсе услышит. Козявка любопытная...

– Идем, – снова сказал мне шаман.

Он снял с деревянного сука на столбе тяжелый плащ, подбитый волчьими шкурами и накинул мне на плечи.

В шаманском тэне было холодно и как всегда особенно сумрачно. Кайза растопил очаг так быстро, словно прятал огненные искры за пазухой.

Не к месту вспомнился Лиан с его фокусами. Как красиво танцевало пламя на иссеченных шрамами ладонях...

Я хотела снять плащ, но Кайза положил мне руку на плечо.

– Оставь, – он сел рядом и снова внимательно заглянул в лицо. Снова глаза его сделались странными, колдовскими. – Сказывай, что случилось.

Я сделала вдох и выдох. Опустила ресницы, чтобы не видеть этого пронзительного взгляда. Кайза мне нравился. Нравился своей спокойной силой, своей надежностью. Но эта же сила и пугала меня, словно говорила – держись подальше, коли не хочешь обжечься.

– Вереск мне снится, – говорить было трудно. Слова застревали в горе колючими рыбьими костями. Шаман это видел, не торопил. Я завернулась плотней в его плащ. Мех приятно касался щеки. – Не так снится, как иные люди... Будто и не сны вовсе. Будто вижу его наяву. И помню все потом.

– Что же сегодня увидала? – Кайза все смотрел на меня, а я смотрела в огонь.

– Худо ему там. Лошадь свою давно потерял, холодно, жрать почти нечего... Кайза, это ведь просто сны, правда? Это ведь не в самом деле?!

– Сама-то веришь? – невесело усмехнулся он, и я ощутила во рту горечь, словно хлебнула полынного настоя.

– Кайза... отчего так? Как такое может быть? Я ж не маг...

Шаман нахмурился, скулы обострились на его лице.

– Давно эти сны видишь?

– Давно...

– Чего ж молчала?

– Ну... так а чего говорить? – я боялась смотреть ему в лицо. Ощущала себя маленькой и глупой. Но вдруг рассердилась – на него, на себя, на этот страх. Вскинулась в ответ, выпуская давний, глубоко запрятанный гнев: – Зачем вообще ты его отослал?! Мало ему бед было?! А если сгинет он там вовсе?! Он же...

Мне хотелось сказать, что он калека, что совсем еще мальчишка, хоть и вырос выше меня. Сказать, что это было слишком жестоко – отправлять его одного прочь.

Сказать, что я должна была поехать с ним...

Кайза тронул рукой кончик своей косицы, на котором висела вплетенная медная бляшка. Губы его сложились неслышным словом. Он смотрел куда-то в пустоту, будто говорил с кем-то, кого я не видела.

– Не догадалась ты еще сама?

– О чем? – я незаметно утерла слезы.

Он снова уставился в огонь.

– Значит, не время, – сказал тихо, словно сам себе.

– О чем же?!

Но шаман уже закрыл глаза, а когда открыл, просто улыбнулся мне – обычный человек.

– Не бойся за него. Сильный он. Много сильней, чем тебе кажется. И путь этот надо ему пройти. Нельзя иначе.

– Чтобы шаманом стал?

– Чтобы стал тем, кем должно.

Волчьи шкуры были теплыми, но меня трясло в ознобе.

– Кайза... а мне-то что делать?

Он словно удивился этому вопросу. Приподнял темную бровь.

– Что делать? А чего ты хочешь, Шуна?

Этот вопрос застал меня врасплох. Мне показалось, он не про сны мои вовсе, а про всю жизнь.

– Не знаю... – я почувствовала, как слезы снова подступают к глазам и зажмурилась покрепче, пытаясь их прогнать. – Чтобы вернулся он, хочу. Живой и здоровый.

А там уж будь что будет.

– Значит, вернется.

5

Мне очень хотелось верить его словам, поэтому я кивнула и больше ничего говорить не стала, хотя, наверное, стоило бы рассказать, что именно являли мне такие сны. Но Вереск не любил лишней болтовни... Едва ли он не хотел бы этого. Довольно уже того, что я сама стала свидетелем событий, вовсе не предназначенных для моих глаз.

Эти сны приходили, как и положено, по ночам, но видела я то, что случалось в разное время – днем, на рассвете или в темный час. Видела его в тавернах и под сенью леса, на берегу реки и в тени скал, на краю пустоши и посреди шумной городской толпы. Он старался пореже встречаться с людьми, а если это было неизбежно, держался тихо и скромно, но с достоинством, какого я никогда не замечала в нем прежде. Может быть поэтому, а может, потому что на поясе у него теперь всегда висел короткий гнутый степной кинжал, мало кто пытался потешаться над странноватым пареньком с железками на ногах и седыми косами. Вблизи границы с Дикими Землями так и вовсе поглядывали с уважением – там-то всякий узнает ойроэна по его облику. Но чем дальше оставалась степь, тем меньше находилось желающих приветить ученика шамана. Он стал просто путником, одним из многих неприкаянных, что движутся от деревни к деревне, от города к городу, ища кто еды и тепла, кто заработка, кто чужих кошельков.