Ои?роэн

Звался тем именем, которое получил в степи.

Чтобы прокормить себя и свою кобылу, брался за любую работу, какую мог осилить. Колол дрова за миску похлебки, разгребал снег, таскал воду, чинил порванные сети и чистил стайки. Все чаще ему удавалось обходиться без костыля, но выбрасывать его он не спешил и железки свои с ног снимать больше не пытался.

Женщины смотрели на него с интересом. Вчерашний мальчик превратился в стройного высокого юношу с широкими плечами, красивым мягким голосом и спокойным взглядом белого ирвиса. Его колдовская суть манила их сильнее, чем свежая кровь на снегу манит волков. Эти невидимые чары мага... Трудно устоять перед ними. На него засматривались и девочки-служанки, и молодые разносчицы в трактирах, даже замужние бабы нет-нет да цеплялись долгими взорами за диковинные седые косы, скользили глазами по лицу, на котором едва начали пробиваться первые мягкие волосы, что однажды превратятся в жесткую белую щетину. А металлические скобы на его ногах да деревянный костыль, украшенный моей резьбой, все они словно и не замечали.

Иные не смущаясь намекали, что не прочь разделить с ним ложе. Он улыбался и делал вид, будто не понимает.

Эта зима стала для него шестнадцатой.

В свои пятнадцать я уже изведала о мужчинах все и немного больше. Да и о женщинах тоже. А в шестнадцать полюбила так, что никого больше не надо, отреклась от этой любви и родила сына, умерев для прежней судьбы.

Где теперь та Шуна, которая ничего не боялась? Ничего и никого... Где та глупая девчонка, которая думала, будто знает о жизни все? Никогда эта жизнь не была для меня простой, но прежде я и не гадала, что случится назавтра, жила одним днем. Сыта, здорова? Вот и хорошо.

Прежде мне и в голову не приходило думать, кто я и чего хочу.

– Кайза... – я потерлась щекой о меховой край плаща. – Верно говорят, ты знаешь обряд отсечения?

– Знаю, – кивнул он. – Как не знать. Это одно из первых дел, какому учат шамана.

Я улыбнулась.

– Выходит, и Вереск уже умеет?

Кайза хмыкнул, усмешка тронула его губы.

– Можно и так сказать.

– Ясно... Я хочу, чтобы ты провел его для меня.

– Кого отсекать надумала? – лицо шамана выглядело спокойным и бесстрастным. Он отыскал за пазухой трубку и не спеша раскурил ее.

– Да этого... папашу Рада, – произносить имя Лиана вслух я давно уже не могла.

Кайза выпустил в воздух тонкую струю дыма, глянул на меня искоса.

– А не надо тебе уже. Само отвалилось.

Я уставилась на него удивленно. Не поверила. Так и хотелось сказать «брешешь все!», да разве такое шаману говорят?..

Прислушалась к себе. Неужели правда?

– Я все еще ненавижу его.

– А любишь?

Я задумалась. Надолго. Кайза успел докурить свою трубку и выбить ее о камень, что лежал в основании очага. За войлочной стенкой тэна глухо выл нарук.

– Жена волнуется, – сказал вдруг шаман. – Пойдем назад. Если сможешь сказать мне «да», проведу обряд.

Я не смогла. Ни в тот день, ни позже.

Ненависть во мне еще жила, а любви не осталось. Видать, вся сгорела.

Да и ненависть уже прогорала.

6

Другое имя теперь звучало в моем сердце, и было мне от этого сладко, как от спелых персиков, и горько, как от рыбьей желчи. Не хотела я слышать его в себе и видеть не хотела во по ночам того, кому оно принадлежало, да только боги о моих желаниях не спрашивали.

Покатился камешек с горы...

...Я была с ним рядом, когда он засыпал – голодный и одинокий, как последний шарик тсура в его заплечном мешке. Эти шарики я сама накрутила, сунула ему в дорогу, а он почему-то берег их...

Я была рядом, когда он заблудился и оказался в том лесу, далеко от всякого жилья, от тепла. Когда проснулся поутру под боком у своей кобылы, весь белый от инея и понял, что она мертва.

Была рядом, когда он шел через этот лес, не веря, что выйдет к людям, но все-таки выбрался, нашел дорогу к огню и крову.

Я дышала с ним в унисон, когда он метался в горячке, сражаясь с жестокой простудой после той ночи под снегом, когда без конца звал меня по имени, не видя реального мира вокруг.

Я была рядом с ним, но бесконечно далеко... Я не могла обнять его и сказать: «Тихо, тихо, котеночек, я здесь». Не мои руки подносили к его губам чашу с молоком и целебный отвар.

Ничего об этом всем я шаману не сказала. Какой толк воздух сотрясать? Вереск там, мы тут...

Тысячу раз обругала себя дурой. За то, что не поехала с ним, позволила одному отправиться в этот путь. Никакой беды не случилось бы, путешествуй мы вместе, в фургоне. А теперь только и оставалось, что молиться. И я молилась. Всем богам, каких знала. Я не просила, чтоб он вернулся ко мне, просила лишь, чтобы просто вернулся.

Зима уже перевалила за половину, когда он только-только добрался до своих краев, до своей родной деревни.

Поначалу его там вовсе не признали. Шутка ли! Эти люди помнили милого мальчика с золотыми волосами, веселого и пригожего, быстрого на слово, легкого на песню... А явился к ним ученик шамана с медными бляшками в седых волосах, ростом до самой дверной притолоки, молчаливый, загадочный. Где уж тут узнать... Но, когда назвался, похватались за сердца, обнимать бросились. Иные бабы так и вовсе пустили слезу. А пуще всех ревели его малые сестрички – одной лет десять на вид, другая еще меньше. Никак не могли поверить, что живой: в мыслях, да и на словах давно схоронили сироту, забитого камнями почти до смерти и пропавшего потом неведомо куда.

Много, о чем спрашивали его родичи. Все хотели знать. Где жил он да как, куда девалась Ива и что это за причудь у него на ногах. Он улыбался или хмурился, отвечал коротко, как всегда, и за скупыми словами вставала долгая история, идущая от этой деревушки до самых Диких Земель. Дивились люди его словам, не больно-то и верили, думали – приукрасил, выдумал половину, хотя он и на треть не рассказал всего того, что было. Много о чем умолчал, помянул лишь краем – где из скромности, где из такта. О своих заслугах и вовсе ни разу не обмолвился и смущался страшно, если принимались хвалить его. Но еще больше зарделся, когда спросили, не нашел ли себе невесты. Только и смог, что кивнуть в ответ. Глупый мальчишка...

Сам он узнал, что бабка их умерла пару лет назад, что старшую из трех меньших сестричек прошлой осенью выдали замуж в соседнюю деревню и что хозяин этих земель уж несколько лет, как мается от какой-то страшной болезни, медленно пожирающей изнутри. А сын его, тот самый, что отдал приказ закидать колдуненка камнями, упал с лошади во время охоты, да так неудачно, что больше уже и не встал.

Вереск слушал их молча. К тому моменту его давно привели в избу, обогрели, накормили, выставили дорогому гостю чарку самой лучше браги. Он пил мало, да и ел немного. Ни одна новость не вызвала улыбки на его лице. А когда наконец оставили в покое, не лег спать, хотя было уже далеко за полночь, но нашел в себе силы снова одеться и выйти из тепла в морозную ночь, озаренную бледным светом луны. Дошел до того места, где прежде был его дом, и долго стоял, глядя на заснеженный ровный кусок земли. Ничего там не осталось от того, что он знал и любил – ни стен, ни даже печной трубы. Родичи давно все разобрали, давно похоронили его отца с матерью и позволили траве прорасти сквозь золу. Он опустился на колени и раздвинув снег, увидел сухие стебли. Но не сорвал, не тронул, только повел рукой над бывшим пепелищем, а потом встал и пошел назад, туда, где ждала его постель на старой широкой лавке и такая же седая, как он сам, хозяйка дома.

Рано поутру, когда все еще спали, а луна по-прежнему плавала в озере тягучих зимних облаков, он достал из заплечного мешка маленький, не больше миски, бубен и ушел с ним к лесу, что стоял прямо за спиной у деревушки.

7

Я не знаю, что он делал там – деяния шаманов всегда сокрыты от простых людей непроницаемой завесой – но, когда при свете дня уже вернулся обратно в дом, лицо его было серым от усталости, а глаза полны грусти. И совсем не походил он на мальчика... Будто умерло в нем что-то старое, а новое родилось. И было это новое, как те стебли травы под снегом – тонким и мягким на вид, но прочным и сильным. Проснувшись поутру, я долго еще вспоминала его взгляд. И чем больше думала о нем, тем ясней понимала, что уже никогда не увижу того мальчика, который покинул становище шамана в начале осени.