Перед разгромом

— Жаль, что ваше величество не прибегли к этому способу, чтобы узнать тайну господина Аратова, — заметил Сапега.

— Пари держу, что тут женщина! — воскликнул Браницкий.

— Вы не ошиблись, граф: меня задержала женщина, — спокойно заявил Аратов, опускаясь на место возле короля. — Имени ее я не скажу, — произнес он, вызывающе глянув на Браницкого, причем его лицо было бледнее обыкновенного и выражало утомление, а глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Никто вас об этом и не спрашивает, — задорно возразил за своего приятеля Сапега.

— Да если бы вы и спросили, то я не сказал бы вам, — и, повернувшись к королю, Аратов внезапно изменившимся тоном почтительно попросил позволения поставить карту.

Обрадованный диверсией король поспешил придвинуть к нему карты, и игра продолжалась молча, прерываемая только возгласами, относящимися к ней.

Аратов выиграл. Но его угрюмость от этого не рассеивалась; он ни на кого не поднимал взора, и по временам странная улыбка кривила его губы. Всем было не по себе, и ожидание неприятности мало-помалу начинало овладевать умами.

Чтобы нарушить натянутые отношения, король велел подать вина и, подняв кубок, предложил выпить за царицу завтрашнего праздника.

Кубки были дружно опорожнены, и языки развязались. Полились шутки и веселые рассказы, вертевшиеся, впрочем, на одном и том же предмете: на таинственной красавице, которая должна была вступить в свет под эгидой княгини Изабеллы. Молчал один Аратов. Вдруг он поднялся и, подняв кубок, торжественно провозгласил:

— Предлагаю выпить за здоровье ее мужа!

— Какого мужа? — спросил один из присутствующих.

— Откуда вы знаете, что у нее есть муж? — подхватил другой.

— За здоровье ее мужа! — громче прежнего повторил Аратов и, налив себе еще вина, снова осушил кубок одним залпом до дна, а затем обратился к королю: — Я пью за то, чтобы этот муж не испортил нашего завтрашнего праздника своим появлением! Разве вашему величеству не угодно присоединиться к моему тосту?

— Я всегда готов составить вам компанию, Аратов, но не тогда, когда вы выдумываете нелепости, — ответил король, с любопытством глядя на своего любимца. — Согласитесь, что вы совершенно некстати вызываете этот призрак из таинственной тьмы, в которой он, к величайшему нашему удовольствию, скрывается и, надо надеяться, вечно будет скрываться.

— Вечного на земле ничего нет, ваше величество! Давно ли он был здесь, в вашем парке? Почему ему опять не явиться? Вы, государь, забыли о нем. И это понятно: вы не искали его по всему городу и по окрестностям, как я, не досадовали, что не можете напасть на его след и встретить его с оружием в руках. Но уверяю вас, что на моем месте вы не забыли бы его и ждали бы его появления каждую минуту. Впрочем, — продолжал он, наливая себе вина, — очень может быть, что особенно опасаться его появления нечего; он, может быть, — покладистый муж, его можно будет подкупить деньгами, почестями или напугать тюрьмой, пыткой, казнью… Мужья бывают разные, — небрежно прибавил Аратов, протягивая пустой кубок стоявшему за его стулом дворскому юноше, и тот поспешил наполнить его вином.

Никогда еще Аратов не пил так много, и ни разу не видели его в таком возбужденном настроении. Вино действовало на него не так, как на других: говорил он резко и внятно, взгляд не затуманивался, а прояснялся под влиянием воскресающих в памяти впечатлений. Все меньше и меньше обращал он внимания на окружающих и наконец погрузился в глубокую думу.

А между тем затронутая им тема об обманутых мужьях возбудила споры и рассказы. Каждому из присутствующих навертывались на память и просились на язык смешные, печальные и страшные эпизоды из скандальной хроники Польши.

— Есть такие мужья, которые сами привозили своих жен к любовникам.

— Еще бы! За примерами ходить недалеко.

— Господа! господа! Помните, что nomina sunt odiosa! [16] — прервал король увлекшегося рассказчика.

Посыпались наперерыв анекдоты в этом направлении.

— Но не все мужья — философы; есть и такие, которые убивают на месте преступления и неверную жену, и ее друга, — заметил один из гостей.

— И это называется действовать по-польски! — воскликнул другой.

16

Имена ненавистны.

— Так поступали деды. Они ценили честь не по-нашему, — заметил третий.

— Да и женщины были тогда другие, и с ними было несравненно легче справляться, чем теперь. Жили дома, скромно, в чужие края не ездили, денег у всех было много…

— А монастыри поддерживали родительскую и мужнину власть.

— Засади-ка теперь которую-нибудь из наших пани или панн в монастырь… например, княгиню Изабеллу или Любомирскую…

Это предложение так рассмешило всех, что несколько минут, кроме громкого раскатистого хохота да звона кубков, ничего не было слышно в зале. Все перепились и, не слушая друг друга, прерывали смех, чтобы болтать, что взбредет в отуманенную голову. По знаку дворцового маршала, не перестававшего заглядывать в дверь, вся прислуга покинула комнату, за исключением ближайшего к королю камердинера-француза, сидевшего за высоким буфетом, чтобы быть готовым явиться на первый зов господина.

О Дмитрии Степановиче все забыли, кроме короля; последний с любопытством следил за своим другом в ожидании какой-нибудь забавной выходки, на которые москаль был большой искусник. Но, казалось, на этот раз Аратов не был расположен к остроумию; его бледное лицо было сурово, черты вытянуты и неподвижны, как у мертвеца, и одни только глаза жили сосредоточенной, глубокой внутренней жизнью. Облокотившись на стол среди кубков, бутылок, карт и высоких бронзовых канделябров, упершись подбородком на ладони, он глядел перед собою пристальным взглядом, ничего не видя и, по-видимому, совершенно потеряв сознание времени и пространства.

«Напился до столбняка, точно мертвый!» — подумал король.

И вдруг «мертвец» ожил при слове «монастырь», произнесенном заплетающимся языком пьяного соседа, и, вздрогнув, произнес с обычной саркастической усмешкой, как бы про себя:

— Убить… запереть в монастырь… только и знают! Как все это старо и пошло!

— Вы знаете средство оригинальнее и умнее? — спросил король, обрадованный пробуждению любимого собеседника.

— Разумеется! Похоронить обоих — вот и все, очень просто, — ответил Аратов, обводя окружающих вызывающим взглядом.

Однако все были так пьяны, что для них не стоило тратить слов, и, презрительно усмехнувшись, он повернулся к королю как к единственному достойному поддержать с ним беседу.

— Но, чтобы похоронить, надо сначала убить, — заметил тот.

— Можно похоронить и живых людей, — заявил Аратов.

— Как же это? Я вас не понимаю.

— А вашему величеству интересно было бы знать это? Извольте! Я, пожалуй, удовлетворю любопытство вашего величества. До сегодняшнего дня мне казалось невозможным выдать мою тайну кому бы то ни было, но вышло иначе. Почему — не спрашивайте лучше, я сам этого не знаю. Мы многого не знаем, ваше величество, а меньше всего — самих себя. Какую я, однако, сказал пошлость! Нет философа из древних и новых, который так или иначе не высказал бы этой мысли, а мне кажется, что открыл эту избитую истину я! Очень глупо! — Аратов задумался и машинальным движением протянул руку к стоявшему перед ним кубку. Но тот был пуст, и, прикоснувшись к нему губами, он поставил его на место. Затем, встретившись глазами с глазами короля, он снова заговорил: — Вы ждете продолжения моего рассказа, государь! Хорошо, я вам все скажу. Слушайте же. Не бойтесь, они все пьяны и ничего не поймут. К тому же у каждого из них своя тайна и пострашнее моей, — продолжал он, подметив тревожный взгляд, брошенный королем на остальную компанию.