Райский сад

— Да. Фактически я выпил два стакана виски с содовой.

— Фактически, — передразнила она. — Выражаешься как англичанин.

— Почему? Я не чувствую себя англичанином. Скорее уж лоботрясом-таитянином.

— Меня раздражает твоя манера выражаться. Ты все время выбираешь такие слова...

— Я понял. Может, хлопнешь стакан, пока готовится харч?

— Не строй из себя клоуна.

— Хорошие клоуны смешат молча.

— А тебя никто и не называл хорошим клоуном. Да. Если тебя это не слишком затруднит, я бы чего-нибудь выпила.

Он приготовил три порции мартини, перелил их в большой кувшин со льдом и помешал соломинкой.

— А для кого третий мартини?

— Для Мариты.

— Для твоей возлюбленной?

— Для кого?

— Для твоей возлюбленной.

— Неужели ты произнесла это слово?! — сказал Дэвид. — Я не смел надеяться, что когда-нибудь услышу его из чьих-нибудь уст. Ты чудо.

— Самое обычное слово.

— Да, но только в литературных произведениях. Я и представить не мог, что у кого-нибудь хватит смелости употребить его в обычной беседе. Чертенок, не злись. Аты не могла бы сказать: «Для твоей смуглолицей возлюбленной»?

Кэтрин поднесла к губам бокал и отвела взгляд.

— Прошли те времена, когда я находила эти шутки забавными, — сказала она.

— Тогда давай вести себя пристойно, — предложил Дэвид. — Согласна? Лично я готов.

— А я нет. Вон идет твоя вечно юная и невинная. Я рада, что поимела ее раньше, чем ты. Дорогая Марита, скажи мне: Дэвид сегодня работал, прежде чем начал пить?

— Ты работал, Дэвид? — спросила Марита.

— Я закончил рассказ.

— И надо полагать, Марита его уже прочитала?

— Да, прочитала.

— А я вот не прочитала ни одного его рассказа. Я никогда не вмешиваюсь в его работу. Я всего лишь обеспечиваю ему финансовую стабильность, чтобы он мог раскрыть себя во всей красе.

Дэвид отпил глоток из бокала и взглянул на нее. Ее темное загорелое лицо оставалось лицом его прекрасной Кэтрин, прядь волос цвета слоновой кости, словно шрам, пересекала

ее лоб. Но изменились глаза и губы. Они произносили слова, которые нельзя произносить.

— Мне думается, это очень хороший рассказ, — сказала Марита. — Начинается он странно, похоже на pastorale. А потом, незаметно, подкрадывается ужас. Словом, это magnifique [47] .

47

Великолепно (фр.)

— К твоему сведению, мы все здесь владеем французским, — заметила Кэтрин. — Так что ты могла нам поведать о своем эмоциональном потрясении целиком на французском.

— Меня глубоко взволновал этот рассказ.

— Потому что его написал Дэвид или потому что он в самом деле первоклассный?

— Мне важно и то и другое.

— Ну что ж, — сказала Кэтрин, — а по какой такой причине этот выдающийся рассказ не дали прочитать мне? В конце концов, я вложила в него свои деньги.

— Что ты сделала?! — спросил Дэвид.

— Ну, косвенным образом, конечно. У тебя было целых полторы тысячи долларов, когда ты женился на мне, к тому же у тебя продалась книга о сумасшедших летчиках — кажется, так? Правда, ты не сообщил мне, сколько ты на ней заработал. Но я вложила в тебя существенную сумму, и согласись: сейчас ты живешь несколько комфортнее, чем до женитьбы на мне.

Девушка промолчала, Дэвид смотрел, как официант накрывает стол на террасе. Потом перевел взгляд на часы. Через двадцать минут подадут ленч.

— Если позволишь, я бы сходил привести себя в порядок, — сказал он.

— Мне не нужна твоя фальшивая любезность, — сказала Кэтрин. — Почему мне нельзя прочитать рассказ?

— Он написан карандашом. Я еще не переписывал его на чистовик. Тебе будет неудобно читать его в таком виде.

— Но Марита прочитала.

— Хорошо, прочитай его после ленча.

— Я хочу прочитать его прямо сейчас, Дэвид.

— Я бы не советовал тебе читать его перед едой.

— Он так отвратителен?

— Действие происходит в Африке до войны 1914 года. Точнее, в период войны Маджи-Маджи, народное восстание в Танганьике в 1905 году.

— Не знала, что ты пишешь исторические романы.

— Я бы предпочел, чтобы ты оставила этот тон, — сказал Дэвид. — Рассказ описывает события, которые произошли, когда мне было восемь лет.

— Я хочу его прочитать.

Устроившись в дальнем углу бара, Дэвид бросал на стол кости. Марита сидела рядом с Кэтрин. Дэвид из своего угла смотрел, как Марита наблюдает за читающей Кэтрин.

— Начало очень хорошее, — сказала Кэтрин. — Но почерк у тебя ужасный. Природа великолепна. Вот этот кусок, который Марита почему-то назвала «пасторалью».

Она отложила первую тетрадь, и Марита подхватила ее и положила к себе на колени, по-прежнему не спуская с Кэтрин глаз.

Кэтрин продолжила чтение и больше не комментировала. На середине второй части она вдруг разорвала тетрадь пополам и швырнула ее на пол.

— Это ужасно, — сказала она. — Зверство. Вот, значит, каким был твой отец.

— Нет. Но он мог быть и таким. Ведь ты не дочитала до конца.

— И не стану дочитывать, ни за что на свете.

— Я вообще не хотел, чтобы ты это читала.

— Нет, вы нарочно сговорились устроить так, чтобы я прочитала.

— Дэвид, можно я отнесу тетради наверх? — спросила девушка.

Она подобрала с пола половинки тетради. Урон был небольшой: Кэтрин разорвала тетрадь по линии сгиба. Дэвид отдал Марите ключи.

— Тем более ужасно, что эта мерзость написана в детской тетради, — сказала Кэтрин. — Ты просто чудовище.

— Это было очень странное восстание, — сказал Дэвид.

— А мне странно, что ты решил написать об этом.

— Ведь я же просил тебя не читать.

— Ненавижу тебя, — сказала она и заплакала.

Ночью они лежали в постели и разговаривали.

— Она уедет, и тогда ты упрячешь меня куда-нибудь или просто бросишь, — сказала Кэтрин.

— Нет. Неправда.

— Но ведь ты предложил поехать в Швейцарию.

— Если тебя что-то беспокоит, мы могли бы сходить к доктору. Это все равно что сходить к дантисту.