Райский сад

— Я бы выпил черного кофе, — сказал Дэвид.

— Я захвачу чего-нибудь еще, — сказала девушка и ушла в дом.

Дэвид сел рядом с Кэтрин, и она отложила на соседний стул доску с расставленными фигурами. Она запустила пальцы ему в волосы и сказала:

— Ты еще не забыл, что у тебя такие же серебристые волосы, как у меня?

— Забыл.

— Они будут становиться все светлее и светлее, и у меня тоже, а сами мы станем совсем темными.

— Замечательно.

— Да. Но главное, я уже в полном порядке.

Появилась Марита с подносом, на котором были красиво расположены два кусочка тоста, розетка с черной икрой, небольшая чашка кофе и блюдечко с ломтиком лимона. Молоденький официант держал в одной руке ведерко с бутылкой «Бюллингера», в другой — поднос с тремя бокалами.

— Это подкрепит Дэвида, — сказала девушка. — А потом можно будет сходить на пляж.

После купания, пляжа и плотного долгого ленча с шампанским Кэтрин сказала:

— Я страшно устала и хочу спать.

— Ты долго плавала, — сказал Дэвид. — Сейчас время сиесты.

— Я по-настоящему хочу спать.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Кэтрин? — спросила девушка.

— Да. Только смертельно хочется спать.

— Мы уложим тебя, — сказал Дэвид. — У тебя найдется термометр? — обратился он к девушке.

— У меня нет температуры, — сказала Кэтрин. — Я просто хочу как следует выспаться.

Когда она легла в постель, девушка принесла термометр, и Дэвид измерил Кэтрин температуру и пульс. Температура была в норме, а пульс поднялся до ста пяти.

— Пульс немного частит, — сказал Дэвид. — Но я не знаю, какой он у тебя в норме.

— Я тоже не знаю, но сто пять, наверное, многовато.

— По-моему, пульс при нормальной температуре не имеет значения, — сказал Дэвид. — Но если тебя знобит, я привезу из города врача.

— Не хочу я никакого врача, — сказала Кэтрин. — Я всего лишь хочу спать. Могу я просто поспать?

— Да, моя красавица. Позови, если понадоблюсь.

Они стояли и смотрели, как она засыпает, а потом вышли на цыпочках из комнаты. Дэвид прошел по каменной террасе и заглянул в окно. Кэтрин мирно спала, ее дыхание было ровным. Он перенес к окну стол и два стула, и они с Маритой устроились в тени деревьев под окном Кэтрин. Сквозь сосны проглядывало синее море.

— Что ты на это скажешь? — спросил Дэвид.

— Не знаю. Сегодня утром она была всем довольна. Ты же видел нас, когда закончил писать.

— Что же тогда сейчас?

— Может быть, реакция на вчерашнее? Она очень импульсивная девушка, Дэвид, и такая реакция для нее естественна.

— Вчера было так, словно любишь человека, которого уже нет на свете, — сказал он. — И в этом не было ничего естественного.

Он встал и заглянул в окно. Кэтрин спала в той же позе, ровно дыша.

— Спит крепко, — сказал он девушке. — Может, ты тоже приляжешь?

— Пожалуй.

— Я пойду в свой кабинет. Наши комнаты разделяет дверь, которая открывается в обе стороны.

Он прошел к себе, открыл дверь, потом отпер дверь, соединяющую его комнату с комнатой Мариты. Он стоял и ждал, когда она откроет эту дверь. И она пришла. Они сели рядом на постель, и он обнял ее.

— Поцелуй меня, — попросил он.

— С удовольствием. Я так люблю целовать тебя. Но позволить тебе остальное я не могу.

— Нет?

— Нет. Не могу. Хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь другое? — сказала она. — Мне очень стыдно за «остальное», но ты сам знаешь, какие могут возникнуть проблемы.

— Тогда просто полежи рядом.

— С наслаждением.

— И делай все, что тебе захочется.

— Хорошо. И ты тоже, пожалуйста. Будем делать хотя бы то, что мы можем себе позволить.

Кэтрин спала долго, почти до самого вечера. Дэвид и девушка зашли в бар, и девушка сказала:

— Похоже, они никогда не повесят здесь зеркало.

— А ты говорила про зеркало старине Оролю?

— Да. Ему понравилась идея.

— Надо было заплатить ему за «Бюллингер» [36] .

36

В ресторанах и гостиницах положено оплачивать откупоривание и подачу к столу принесенного с собой вина.

— Я отдала ему четыре бутылки «Бюллингера» и две бутылки отличного коньяка. С ним все улажено. Я думаю, проблема в мадам.

— Ты абсолютно права.

— Я не хочу создавать проблем, Дэвид.

— Я не думаю, что ты создаешь проблемы.

Молоденький официант принес лед, и Дэвид приготовил для себя и Мариты мартини. Официант поставил на стол фаршированные чесноком оливки и ушел на кухню.

— Пойду взгляну, как там Кэтрин, — сказала девушка. — И будь что будет.

Ее не было минут десять. Дэвид взял ее бокал и решил выпить, пока мартини не нагрелся. Он поднес бокал к губам, и когда его губы коснулись его кромки, ему стало приятно от мысли, что губы Мариты тоже касались бокала. Он ощутил это настолько явственно, что обманывать себя не было смысла. «Вот все, что тебе нужно, — подумал он. — Это то, чего тебе не хватает для полной гармонии. Люби их обеих. Да что же с тобой случилось за это лето? Кто ты теперь?» Он снова поднес бокал к губам, и его реакция была точно такой же. «Хорошо, — сказал он, — но помни хотя бы о работе. Ведь ты совсем забросил ее. Нужно пахать, не поднимая головы».

Вошла девушка, и стоило ему увидеть ее счастливое лицо, как он безошибочно понял, что чувствует к ней.

— Кэтрин одевается, — сказала девушка. — Самочувствие отличное. Все замечательно, правда?

— Да, — ответил Дэвид, понимая, что его любовь к Кэтрин не уменьшилась ни на йоту.

— А куда подевался мой мартини?

— Я его выпил. Потому что это был твой мартини.

— Правда, Дэвид?

Лицо девушки залилось счастливым румянцем.

— Сказать что-то большее я не способен, — сказал он. — Я сделал тебе еще.

Она отпила из бокала и легонько провела губами по его кромке, потом отдала бокал Дэвиду, и он сделал то же самое, прежде чем сделать глоток.

— Ты очень красива, — сказал он. — И я люблю тебя.

Глава пятнадцатая

Он услышал, как завелся «бугатти», и гул мотора показался ему грубым вторжением в тот мир, где он сейчас находился. Он отрешился от всего, с головой окунувшись в работу. Каждую строчку он проживал, преодолевая все трудности, которых прежде страшился, выстраивая образы тех людей, той страны, тех дней и ночей и погоды. Он работал без передышки и испытывал такую усталость, будто сам тащился всю ночь напролет по растрескавшейся вулканической почве пустыни, и когда солнце снова поймало их в свой плен, до серых высохших озер было еще идти и идти. Он чувствовал тяжесть двустволки, которую нес на плече, придерживая за ствол, и вкус гальки во рту. За высохшими озерами, сверкавшими под солнцем, виднелись голубоватые склоны гор. Он шел впереди, за ним тянулась длинная вереница носильщиков, и все они знали, что эту точку они должны были пройти еще три часа назад.

Конечно, это не он стоял там в то утро в залатанной вельветовой куртке, выгоревшей почти до белизны, с подмышками, сгнившими от пота, — эту куртку он потом снял и отдал своему слуге и брату из племени камба. Тот разделял с ним вину и знал, чего им будет стоить эта задержка. Чернокожий слуга посмотрел на куртку, вдохнул кислый уксусный запах, передернулся от отвращения и, взявшись за рукава, с ухмылкой закинул на плечо; и они снова брели по серой запекшейся земле, с ружьями на плечах, и снова за ними тянулся строй носильщиков.