Роман о себе

Что меня спасло? Одеваясь дома, из привычки жить в закрытом городе, я взял с собой пограничный пропуск. В нем мне, как писателю, разрешалось бывать в местах с усиленным погранрежимом. Престижная бумажка их отрезвила. Дежурный сложил документы, протянул: "Свободны". А если б я был без бумажки? Зачем мне ее было брать?

В тот день для меня открылась истина: "Владивосток - не Минск, а ты не Шкляра".

Прямо напротив в угловом здании находился журнал "Неман" и несколько белорусских изданий. Опять я колебался через эту улицу переходить. На этот раз из-за того, что увидел поэта Рыгора Бородулина. Он бегал перед входом, крутя шеей и подергивая плечом, что выражало крайнюю степень нетерпения. По этому нетерпению я мог сверить часы: ровно 11. Открылся водочный магазин. Не составляло секрета и кого ждет Рыгор. Он ждал своего друга Ивана Бурсова, которого перетянул из Москвы. До этого Бурсов чахнул в издательстве "Молодая Гвардия", спиваясь от подношений не знавших предела хлебосольству ашугов Закавказья и акынов Средней Азии. Здесь же Иван Бурсов, имея такого собутыльника, как Бородулин, занялся воистину полезным делом: сумел рассеять на Военном кладбище весь редакционный портфель журнала "Неман". Бородулин тоже считался мне друг, "сябра", но без Шкляры я к Бородулину не подходил. Со Шклярой даже бывал у него дома. Последний раз там возник пьяный скандал. Я ввязался в драку, вспоминать неприятно.

Рыгор Бородулин, месяцами не выбиравшийся из запоя, отличался от Миколы Копыловича. Исключительным явлением стала поэзия Рыгора, совершившая переворот в белорусской стихотворной речи. Это был самородок, поэт с задатками гения. В его пороке угадывался некий символ судьбы, немилосердной ко многим национальным корифеям, начиная с Янки Купалы. Невозможно читать стихи Янки Купалы позднего периода, сотворение коих хотелось бы объяснить своеобразным протестом в унисон деградировавшей эпохе. Ни в одной из биографий Янки Купалы так и не сказано внятно, от чего он погиб, повторив, по чисто внешнему сходству, полет несчастного Гаршина. Рыгору Бородулину удастся свой порок превозмочь. Но это станет для него сродни хирургической операции. Молодой сейчас, темноволосый, с загнутым носом, мало похожий на белоруса, Рыгор носился туда и назад с руками за спиной. Такой вот, с виду осоловелый, не различающий никого, он сохранял цепкий взгляд, впивался им, как пиявка.

Все равно не обойти! Я перешел дорогу, и Рыгор протянул мне руку:

– А-а, Багрыцки! Ну, як жывеш?

Наверное, моя стрижка с зачесом, а что еще?
– мотнули сознание Рыгора на такой апофеоз. Его же: "Як жывеш?" - всего лишь сопровождение к поданной руке. Начни я отвечать, он тут же скажет: "Прабач", - и отбежит на безопасное место. Меня не устроило сравнение с Эдуардом Багрицким, большим поэтом. Вроде выглядело соблазнительно, но меня не устраивало.

– У мяне есть свае имя.

– А Шалом-Алейхэм табе падабаеца?

– Не ведаю, не чытал.

– Не личыш идыш за мову? А иврыт?

Женатый на еврейке, он не стеснялся затрагивать во мне этот нерв. Я сообразил, что Рыгор увлекает в одну из своих словесных ловушек, похожих на короткоходовые шахматные комбинации. Уже развил наступление, расставив по флангам в угрожающей позиции две ладьи - идиш и иврит. Сместив ладьи по горизонтали, он готовился поставить мне детский мат.

Не обученный такой игре, я неожиданно для себя ответил сильнейшим ходом коня:

– А якая з гэтых мов катируеца у Саюзе письменников БССР?

Рыгор отстраненно померцал своими темными глазами, где ничего нельзя было рассмотреть:

– На той и будеш писать?

Смысл трехходовки стал для меня ясен. Знакомое обмусоливание национальной темы. Вроде того, как он подводил меня к портрету Янки Купалы и спрашивал: "Як гэтага дядьку завуть?" Или же, юродствуя, становился на колени перед Стасиком Куняевым: "Прабач, старэйшы брат!" Шкляре, белорусу, Рыгор прощал русский язык. Во мне видел, должно быть, отщепенца, отрекшегося от еврейско-белорусских корней и готового отрекаться от чего угодно. Я стоял под угрозой мата, так как он не воспринимал никаких контрходов. Поэтому сказал с вызовом, как смахнул фигуры с доски:

– Абавязкова.

Теперь Рыгор сказал "Прабач" и понесся вскачь, так как вышел Иван Бурсов. Плечистый, в берете, с гривой волос, с бородой и кустистыми бровями, Иван Терентьевич походил на молодого Льва Толстого, если того вообразить в старческом обрамлении. Бурсов тоже заезжал ко мне за ключом вместе с грузинской поэтессой, которую понадобилось срочно перевести на русский язык в квартире Заборовых. Разумеется, я тогда без промедления выдал ключ Ивану Терентьевичу, так как он курировал прозу в "Немане".

– Я больше там не работаю, - сказал он.

Я опешил:

– Почему?

– Уволили.

Можно было ожидать, но как некстати! Бурсов не редактировал меня, доверяя словам Шкляры. Надо было только следить, чтоб он не прихватил твою рукопись случайно с другими, которые собирался читать. Теперь же, когда у меня появилось столько новых рассказов, - его уволили! Ведь эти рассказы, не пройди они в Москве, я опубликовал бы все до единого в "Немане". Конечно, не выдающееся место. Однако пустейший журнал имел массовый тираж, распространялся по всему Союзу и платил приличный гонорар. Я ужаснулся, прикинув в уме сумму денег, вытащенных прямо из кармана. Даже не поинтересовался, кто занял в "Немане" кресло Бурсова. А когда спохватился, было поздно. Бородулин, унесшийся далеко, думая, что за ним следует Бурсов, примчался обратно. Рыгор был в отчаяньи, что я задержал его друга какой-то своей ерундой.

– Заходь, Барыс, - сказал он мне приветливо.
– Валя тикавилася, чаго тябе няма.

Бородулин мог быть обаятельным; я помнил, как он чудил перед своей светловолосой Валей, она была на сносях. В их уютной квартирке, заваленной книгами, Валя царила, как легендарная Суламифь. Рыгор ползал вокруг нее на коленях, подкладывал ей под ноги подушки, умолял: "Дазволь яшчэ пацалунак!" - и целовал жене пальцы, подол платья. Валя стояла, улыбаясь, он лишил ее всякого движения... Все выглядело трогательно, я наслаждался. А потом учинил дебош пьяный Геннадь Клевко.

– Заходь, я зараз жыву на новай кватэры.

– Не ведаю де.

– Шкляра ведае.

Теперь я стоял, раздумывая: что мне делать в "Немане"? Вдруг Шкляра там! Вряд ли... Если он явился с девицей, то показ состоится на квартире Наума Кислика. Там собирались "русскоязычные" в своем узком кругу. Неуклюжие в ухаживаниях, они по-своему отдавали дань очередной кандидатке на поэтический шедевр Шкляры. Сидели, гундосили, изощрялись перед ней в своих остротах и афоризмах. Можно заявиться туда и передать Шкляре ключ. Иначе он заедет на Сельхозпоселок. Зачем я опять обременил себя этим ключом? Вспомнил: когда приезжал Иван Бурсов, он передал, что меня хочет видеть Рыгор Березкин. У него лежала моя критическая статья...

Придется зайти на пять минут.

Свернул в левый коридор нижнего этажа, где "Неман" занимал одну из проходных комнат. Как только свернул, мне сделалось нехорошо: я услышал голоса "русскоязычных". Стало ясно, и дело к этому шло, что "русскоязычные" в полном составе обосновались в "Немане". Я не ошибся: Федор Ефимов сидел за столом публицистики, пиджак Вальки Тараса висел на стуле Бурсова. Наум Кислик посиживал в стороне, ехидно почесывая бороденку, как он умел. От виска Наума, из-под дужки очков, шел глубокий шрам осколочного ранения, почти до обожженной щеки. Всегда я выделял Наума, так как все исходило от него. Эта тройка и составляла элиту "русскоязычных". Даже имела видимость автономии внутри писательского Союза. Только Рыгор Березкин, заведуя отделом критики, сидел сам по себе. Являясь крупнейшим белорусским критиком и живо интересуясь литературной жизнью Москвы, он, незамысловатый автор "Нового мира", все же представлял особое явление. Шкляры не было. Обсуждали литературную новость, что он привез из Москвы.

Новость: Александр Чаковский, главный редактор "Литератур-ной газеты", единственный на такой должности еврей, установил квоту на публикацию лиц своей национальности. В одном номере могло напечататься только два еврея. Третий жид должен был дожидаться следующего номера "Литературной газеты". Из-за этого и разгорелся сыр-бор в "Немане".

Особенно негодовал, выделяясь крайней непримиримостью к антисемитизму, Федор Ефимов, не еврей. Офицер с партийным билетом, интеллектуал, без всяких примет солдафонства, если не считать короткой, с чубчиком, стрижки, все еще подлаживавшейся под фуражку, он, сняв мундир, как бы очнулся в новой жизни. Незаметный стихами, Федор Ефимов скоро станет известен своей открытой поддержкой Александра Солженицына. Много своих несчастных приверженцев рассеял по стране неугомонный и преуспевающий Александр Исаевич. Федор Ефимов оказался в их числе. К счастью, благородная поддержка Солженицына обошлась Федору Ефимову лишь потерей партийного билета. Я думаю, что он больше приобрел, чем потерял. Неудержимый обличитель, максималист, он становился тих и скромен, когда спор затихал. Для меня он в этой спайке лишь третье лицо.