Роман о себе

Ни один звук не раздавался здесь.

Обычно я чувствую себя неловко в таких местах, куда выходят много окон. Захочешь путь сократить, пойдешь через дворы, думая никого не встретить, а там кого только и не встретишь! Неужто здесь никого нет? Я стоял посреди дворика, на виду у окон, и делал знаки, чтоб кто-либо меня заметил и высунулся из окна. Постепенно я увлекся, как актер на пустой сцене, и развлекался своей ролью.

Я - Гамлет, живу в стране пигмеев, то есть приезжаю вас навестить. Я молод, смерть злодеям! Меня недолго устроит шекспировский текст...

Так быть или не быть?

Мои глаза пробегали по темным стеклам еще и еще. Казалось, я угадывал чье-то присутствие, чьи-то смотрящие на меня глаза. Поднял голову повыше и различил в слуховом окне неясное лицо. Туда я уже смотрел и сейчас понял, почему не мог заметить сразу: из-за шевеления кленовых листьев. В этих шевелящихся тенях, прокатывавшихся рябью по мозаичным цветным стеклам слухового окна, которые вдобавок прожигал, пробиваясь сквозь листву, солнечный луч, был скрыт какой-то стереоскопический эффект. Женское лицо, как только я его обнаружил, начало проясняться, как в растворе химического реактива. Она была молода, должно быть, сидела с отколотой прядью темных волос, опершись щекой на полную руку, и смотрела на меня. Я бы не сумел ее отличить от фотоснимка или портрета, если б вспыхивающий луч и трепещущие листья не выдавали мне, что она теплая и живая. В сумраке того места, где она сидела, опираясь на дощатый стол, светились глаза и проступали белизна руки и шеи, и свет шел по наклону фигуры под локоть, где, заштрихованные кружевами, слегка выкатывались объемы ее груди. В ней был разлит, несмотря на молодость, или она излучала сама, не взывая к себе, какой-то отблеск отмученной и отцветающей до срока женственности. Я мог сказать, что там сидела Бэла или моя сестра Галя, - в том смысле, что я мог подумать только как о матери или сестре. Я переживал в эту минуту примерно то, что безумный фотограф из рассказа Хулио Кортасара. Только тот был вооружен фотоаппаратом с длиннофокусным объективом, а я имел лишь глаза, чтоб унести в них, а потом запечатлеть на бумаге недолговечный облик красоты, представившейся в женском образе из прихоти освещения.

Думаю, она не подозревала, что открыта мне, не знала и не подозревала, чем полно ее естество. Я не мог ее позвать, и она не могла отозваться мне, так как между нами пролегало пространство, которое я начал уже одолевать за столом и имел возможность иногда застать ее в тот миг, когда пространство, разделявшее нас, становилось для меня открыто. Мне предстояло, как я понимал, вытащить ее из этого чердачного скворечника, где она была заточена, и в полной сохранности перенести на бумагу. В какой-то мере владея секретом стереоскопического фокуса освещения, я мог спасти ее от забвения и тлена. Можно себе представить, как она будет рада, когда я ограню ее портрет такими словами, которые не знает никто! Это случится, и к этому придет, когда мой талант повзрослеет и окрепнет.

Чего ты молчишь, или не так?

Я продолжал на нее смотреть, поскольку и она не отводила глаз. Ожидал, что она подтвердит, что видит и слышит, а не придумана мной и не исчезнет от того, как посмотрит на нее солнечный луч. Я вздрогнул от прикосновения: меня задел лист, упавший с верхушки клена, растревоженного стайкой воробьев. Оторвалось несколько листьев, я успел подхватить тот, что меня задел, самый яркий и большой, не помещавшийся на моих ладонях. Давно на него загадав, я подхватил лист и был счастлив.

Тут я увидел двух девочек, идущих через дворик со школьными ранцами за плечами. В одной из них узнал Машку, дочку Заборовых. Девочки направлялись из школы к Соломенной через эти старые домики. Проглядев, откуда они появились, я удивился: как они свободно прошли в этот дворик, где я видел одни стены? Танюша, подруга Машки, провела меня, и тайна раскрылась. Я не отделил от дворика соседнее каменное строение, которое своей косой стеной создавало оптический обман тупика. В благодарность я поцеловал Танюше, как большой, охолодавшую ручонку. Довольная, она унеслась от меня на много лет. Мы встретимся снова, когда она станет валютной Таней.

Можно только удивляться, как я не отделил от дворика этот новый строящийся писательский особняк и не приметил ясно видневшуюся улочку Румянцева! Должно быть, я был, как во сне, и я в него вполне отчетливо вступил, связав с тем, что приснилось сегодня ночью. Был странный дождь с такими сильными редкими каплями, что они создавали звон разбитого стекла. Просыпаясь, я пытался удержать в сознании то, что видел, мне хотелось записать на полях рукописи, но я и тогда понимал, что это невозможно. В том сне была женщина, похожая на эту, что в дворике, одно и то же лицо. Но это такая же схожесть, как ее и нет. Не назвав себя, она имела имя Герцогиня. Веселая, вообще такая, что я к ней не мог подойти и себя рядом с ней поставить, она, неуловимая, пользуясь своей безнаказанностью, протянув в бесконечности руку, схватила мою рукопись со стола! Я успел лишь заметить на ее ладони - там, где тянется, загибаясь, линия судьбы, - пятнышко моих чернил... Мне было никак не понять, отчего она там сидела, моя Герцогиня. Ведь она имела мою рукопись, а значит, знала все обо мне. Или она не могла найти ход из этого дворика? Выйти, как я, на эту улочку, разгадав косую стену особняка?

Вернули меня в реальность подметальщицы мусора, очищавшие водосточную решетку... Знакомые тетки! Я ехал с ними сегодня в утреннем трамвае. Одна из них, сметая листья, стояла в таком наклоне, что я загляделся на могутные ляжки, засиверенные от холода выше чулок. Один чулок был с дырой. Уже миновав их почти, я услышал крик и оглянулся: баба внезапно упала в лужу.

– Вот же, стояла крепко, чего упала?
– раздумывала она.
– Видно, малец на меня глянул так. Вот нога и подвернулась.

– Он только глянул, а ты упала!
– засмеялась напарница, не спеша подать руку.

Я видел, как трудно она поднималась. Может, отбила бок, не дай Бог! Но - смеялась! Вот так и надо подниматься, смеясь: "Я смеюсь и умираю" (Генрих Гейне).

Часть пятая. Прощание с собой

35. "Сябра". "Русскоязычные"

Не то от плаваний-скитаний, перестраивавших сознание на свой лад, не то от неумения разобраться в себе, понять, что нужно, во мне постоянно жил и оберегал меня страх пред каким-то окончательным выводом или решением, которое можно сформулировать и поставить точку. Никогда я не чувствовал, что во мне совершается помимо или в соответствии с моей волей. Терялся, если нечто подходило чересчур близко, открываясь в своей сути. Всегда оно заставало врасплох и не всегда удавалось от него убежать. Мне ближе по душе не ясный день, а серый, когда свет богат оттенками. Море я тоже любил серое, с лиловым отливом, светящееся через дымку.

Но это о том, что загадочно и неуловимо, а что ловить там, где ничего для тебя нет? Зачем плестись, уговаривая себя, к чужим людям, которые не хотят тебя знать? Сидеть среди них, мучиться немотой, глухотой, угнетать себя? Или от того, что ты изменился сам, они в чем-то изменились? Никто из них ничем не поделится с тобой и ничему тебя не научит. И не обманывай себя этой красивой аллеей, по которой идешь, со стволами деревьев, наклоненных с обеих сторон и сплетенных поверху ветвями. Не успокаивай, что от чего-то себя уберег, если обминул домиками и аллеей ту улицу, к которой побоялся выйти напрямик. Ты все равно к ней выйдешь, ты все равно ее не обминешь. И тогда жизнь, от которой убегал и прятался, положит на тебя лапу: ты мой, я тобой владею, ты моя собственность!..

Вот уже вышел, остановился.

С левой стороны, как с двух шагов, к чему я не мог привыкнуть, открылась Круглая площадь с обелиском. Для меня как открылся зловещий оскал столицы. В этом месте не так уж давно я едва не угодил в одну из расставленных ловушек. Вернувшись из плаванья среди сахалинских льдов, я нарвался на "подсов" в самом центре Минска.

Вот к чему привел один из редких выходов в город с Натальей.

Тогда спустились от стереокино "Мир", где просмотрели голографический примитив, вот сюда, к Круглой площади, и стали на той стороне в очередь на таксомотор. Видим: Шкляра с развевающимся шарфом, под руку с зеленоглазой фурией... Будет он на очередь смотреть! Метнулся в обход, сунул в руку водителю. Кричит нам: "Залезайте!" Я бы успел, но Наталья не поддалась, и какой-то тип начал разоряться, - и они укатили. Переживая, что упустил Шкляру, я, еще морской, свободный, не зажатый ничем, не удержался. Подошел к типу и попросил его замолчать. Тип притих, смылся - и вернулся со сворой. Он оказался ментом, нас повели.

В Советском отделении милиции раскрыли мои документы: выписан из Владивостока, нигде не живет, не работает, - кто такой? Ясно, что привели не для того, чтоб установить личность. Рядом с дежурным сидел еще один, выделяясь даже среди этой оголтелой ночной своры: с серым лицом, узкий вроде, но металлический, мент-уголовник. Пока дежурный пытал допросом, этот профессиональный костолом дрожал от нетерпения меня заполучить. Вставал, садился, похрустывал пальцами... Так бабу не ждут в постели, как он меня ждал! Мне потом рассказывал один знакомый, как бьют в Советском отделении: "Как даст, так оглянешься: кто так умеет?" Мне б они не дали оглянуться: отбили б печень, почки, легкие, сделали б порок сердца... Иди, пиши свои творения!..