Саспыга

— Ну да, Гена рассказывал.

— Ну и вот.

Не хочу говорить дальше: как ни подай — прозвучит безумно. Казалось бы, мы уже пересекли черту, за которой нет смысла заботиться, насколько сумасшедшей выглядишь, но почему-то меня это до сих пор волнует. А Ася ждет продолжения.

— В общем, Суйла и Караш как раз из таких, — быстро говорю я, чтобы отделаться. — Их волки зимой съели. Лет пять назад.

Не знаю, какой реакции жду: испуга, недоверия, блуждающей улыбки в попытке понять, в чем соль шутки. Ася не реагирует никак. Она только становится чуть более сосредоточенной.

Может, она не поняла. Или поняла неправильно. На этой горячей и пахучей, как духовка с яблочным пирогом, поляне невозможно поверить в зиму.

А может, она не хочет разговаривать о том, почему теперь они — едят.

— Ветка, — говорит Ася, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться.

Звериная тропа, думаю я, пока мы, то и дело ложась коням на шеи, пересекаем очередную полосу кедров. Мелкий древесный мусор липнет к моей потной шее. Кто бы здесь ни ходил — он ниже самого малорослого всадника. Кто-то высотой с марала. Или медведя.

Саспыга примерно такого же роста, думаю я.

На следующей поляне тропа почти пропадает — остаются только изумрудные проплешины там, где выбитая копытами земля смогла прокормить лишь короткую, как жеребячья шерсть, травку. Здесь мягко, ровно, и в какой-то момент Ася оказывается рядом. Мы едем бок о бок, едва не задевая друг друга коленями. Кое-где видны извилистые проходы и круглые пятна примятой травы — то ли косульи, то ли маральи лежки; раздавленные жарки едва увяли: зверь ходил здесь совсем недавно. На всякий случай я посматриваю по сторонам: здорово было бы увидеть марала. Красиво. Радостно.

И не пришлось бы тревожиться, что кто-нибудь захочет убить его и съесть.

— Хочешь, расскажу про Панночку? — вдруг спрашивает Ася, глядя строго перед собой.

— Хочу, — осторожно отвечаю я.

— Только ты зря думаешь, что это была самозащита. Он хороший человек вообще-то. Был хороший. Никак не могу привыкнуть…

— И суток не прошло, — негромко говорю я, и она бросает на меня растерянный взгляд:

— Что? А, ты про это… В общем, он хороший. Так заботился обо мне…

— Какао по утрам приносил, — подсказываю я, понимая, что лучше бы заткнуться. Лицо Аси искажает болезненная гримаса.

— Да хоть бы и какао! — сердито восклицает она и поникает. — У нас все было хорошо, по-настоящему хорошо. Я не об этом сказать хотела, тут нечего рассказывать, все было обычно и больше не важно… Мы из-за сломанного замка познакомились, — говорит она, помолчав. — У моей подруги замок сломался, мы сидели под дверью, ждали ее брата и пытались открыть вино пилкой для ногтей. Там пахло котлетами, и в соседней квартире кто-то пилил гаммы на скрипочке, и на половине бутылки мы уже ржали, когда смычок скрипел, — ну, знаешь? Ужасный звук. А он приехал отремонтировать комп ее соседу, другу его папы… — Асино лицо разглаживается. Она улыбается. Случайность, совпадение, чудо, судьба… и сломанный замок приводит ее на дно ущелья, где ходят только звери.

А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.

— Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… — она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. — Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, — говорит Ася. — Наверное, какие-то цветы.

— Запросто, — соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.

— Знаешь, я никогда не была заметной, — говорит она. — Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, — она осекается, с подозрением взглядывает на меня. — Наверное, я кажусь тебе чокнутой.

Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой:

— Не больше, чем раньше, — и Ася издает короткий смешок.

— Ладно. В общем, весна все не наступала. Я знала, что это надолго, может, вообще навсегда. А с виду все было как раньше, с виду ничего не менялось, и только слова… Я же корректор, я говорила? Как будто что-то можно исправить! И в какой-то момент я поняла, что слова потеряли смысл. Они просто ничего не стоят и ничего не меняют. Годятся только передавать информацию, и то… Да, нет, не знаю. Дерево — кедр, птица — гамаюн, смерть неизбежна, какая глупость. Я поняла, что с каждым словом либо вру, либо остаюсь непонятой, и все, что я могу сказать, — бессмысленно. И, наверное, я просто устала, но решила, что ускользать не так уж и плохо. Выскользнуть из всего этого вместо того, чтобы цепляться. — Она отвлекается, чтобы оттащить Суйлу от особенно вкусных побегов маральего корня. Изо всех сил тянет повод, лупит пятками, и ноги смешно отлетают от конских боков, как нелепые крылья. Суйла делает пару крошечных шажков, не вынимая морды из травы, пригибая ее к самому плечу в попытке урвать еще.

— Чомбур, чомбур, — рассеянно подсказываю я, но Суйла уже ухватил все, что хотел, и шагает дальше.

— Газонокосилка несчастная, — бормочет Ася и, закусив губу, снова тянет повод, вытаскивая голову Суйлы из-под его копыт.

— Так что там про выскользнуть? — напоминаю я, когда она наконец справляется.

— А, это… — спохватывается Ася. — Знаешь, он — Панночка — долго никак не реагировал, и я думала: хорошо, все исчезает, растворяется в тишине, и скоро я просто выскочу из всего, гладко так, как косточка из черешни, и наконец смогу замолчать совсем. Но оказалось, что он ничего не решал, просто не заметил. А когда понял, его прямо заело. Он как будто хотел вынуть из меня все, что я зажала за это время. Никак не мог успокоиться, все говорил, что я отгораживаюсь, что порчу отношения, в общем, все, что обычно и говорят, и это было так бессмысленно. Он все колупал и колупал меня, говорил, что ради отношений мы должны разговаривать, что беспокоится о моем состоянии… Развеселить меня пытался! — выкрикивает она, как выплевывает. — И в конце концов доколупал. Я сказала, что он идиот, что достал меня, что в гробу я видела его беспокойство вместе с заботой. А он сказал — в гробу так в гробу, после таких слов я для него умерла.

— Да уж, отлично поговорили.

— Я тоже так подумала. И ушла.

— Понятно, — осторожно говорю я. Вот здесь все обычно и начинается. — И тут он резко передумал, да?

— Ага. Сказал, что простит меня, если я вернусь. Что любит меня, не может без меня…

— Знакомая песня. И ты…

— …сказала, что нет уж. Умерла так умерла.

Я фыркаю, и Ася нехорошо улыбается.

— А он сказал, что так меня любит, что готов отправиться на тот свет, лишь бы вернуть.

— Охренеть Орфеюшка, — вырывается у меня. Ася замирает, глядя на меня огромными почерневшими глазами. Она странно подрагивает, и я успеваю встревожиться, но тут она оседает в седле, как смятое тесто, и заходится таким хохотом, что Суйла нервно крутит ушами. Ася трясется и тоненько всхлипывает. Едва одолевая спазмы, сипит:

— У него… слуха… нет…

Тут я тоже закатываюсь.

— Ну, значит, сюда не пролезет… — выдавливаю я.

Ася, завалившись коню на шею, бессильно машет на меня рукой: перестань, ну перестань. Выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В слезящихся глазах еще прыгают смешинки, нижние веки дрожат, подрагивают губы, но она уже успокоилась.

— В общем, после этого я купила путевку сюда, буквально за пять дней до отъезда, впрыгнула в последний вагон. Из принципа искала такое, что точно понравится только мне.