Смотрящие в бездну

Медсестра, ухаживающая за Саймоном Деннетом, задержалась в проходе и посмотрела на своего подопечного: Деннет лежал, закрыв глаза и не двигаясь.

Она видела, как быстро он угасает, и даже немного переживала за этого несчастного мужчину – никто не знал, как ему помочь, даже лучшие врачи клиники разводили руками. Раньше, когда он только прибыл, они толпились вокруг него по несколько человек за раз, обсуждая кожные покровы, сочащуюся из них жидкость, рассматривая снимки и результаты анализов, перешептываясь и что-то быстро-быстро черкая в своих крохотных блокнотиках. Но позже, по мере ухудшения состояния больного и нулевой определенности диагноза, специалистов, посещающих палату, становилось все меньше, и в итоге остался лишь один лечащий врач, который был положен каждому шеффилдскому пациенту.

Никто не произносил это вслух, но все подозревали – нет, все были уверены, – что спасти его уже не удастся, и стоит просто дать Деннету спокойно проследовать в мир иной. Все, что они могли сделать для него, это обеспечить максимальную мягкость и безболезненность данного пути.

Перед тем, как закрыть дверь, медсестра прокрутила в голове, все ли она сделала. Окно закрыто, шторы задернуты, пациент накрыт, свет выключен, но это мелочи. Куда больше ее отвращала смена постельного белья: днем Саймон еще мог худо-бедно вставать, но с наступлением ночи силы, как и разум, покидали его вообще, и он постоянно мочился под себя. Всю эту кучу грязной зловонной ткани в желтых разводах она собирала и выносила в прачечную, стелила новое, чистое белье, но на следующее утро история повторялась. Да, она сама выбрала работу медсестрой и прекрасно знала, на что идет, но такой пациент, как Деннет, ей попался впервые. И ежедневные соломенные пятна на белоснежных простынях и одеяле в конечном счете стали не самым мерзким, что она познала рядом с больным из палаты семьсот девятнадцать.

Был еще звук.

Звук, который каждую ночь приходит к ней в кошмарах и доносится над ухом, если она не может уснуть. Скрежет сухих потрескавшихся ногтей по поросшему волдырями, грибком и струпьями лицу.

В первый раз медсестра услышала, как Саймон Деннет скребет свою больную кожу, когда протирала пол в его палате после обеда. Стоя спиной к пациенту и споласкивая швабру в ведре, медсестра услышала шорох, не слишком громкий, но достаточно резкий и ритмичный, чтобы перетянуть на себя внимание. Женщина посмотрела на пациента и инстинктивно отпрянула, увидев, как Саймон расчесывает пораженные болезнью щеки.

Он смотрел в никуда, и чесал, чесал, чесал свое лицо, а куски засохшей крови, мази, бородавок и полупрозрачные пластинки высохшей кожи сыпались на его подушку, грудь, и плечи, укрывали их, как слой белесого кунжута. Те, что покрупнее, были похожи на рис или геркулесовую кашу; они забивались под ногти Деннета и скапливались там, образуя мелкие катышки. Вскоре один из нарывов лопнул и выпустил ленту липкой желтой жидкости, где, как на липкой тянучке, повисло множество оторванных ногтями, но еще не спавших с лица струпьев. Гной потек по шее Деннета и пропитал ворот его больничной рубашки.

Взгляд медсестры встретился со взглядом больного, и она с трудом удержалась, чтобы не закричать – глаза Саймона Деннета нездорово блестели, а губы изогнулись в кривой улыбке, демонстрирующей чернеющие передние зубы.

Она выбежала из палаты, а когда вернулась с другой медсестрой, пациент спал мертвым сном. Мужчина не проснулся, даже когда она специальной лопаткой вычищала у него из-под ногтей слипшиеся от гноя остатки кожи. О выражении лица Саймона, смотрящего на нее в тот момент, медсестра так никому и не рассказала. Ни лечащему врачу, ни подругам, ни священникам, посещающим несчастного. Никому.

Убедившись, что ничего не забыла, медсестра закрыла дверь и удалилась, качая головой и глубоко вздыхая. Все же ей было очень жаль этого мужчину. Иногда болезни творят с телом и разумом людей поистине страшные вещи.

Саймон Деннет открыл глаза спустя час после отбоя. Он проснулся совершенно выспавшимся, но пока не ориентировался во времени, как это обычно бывает в первые минуты пробуждения, а потому просто положил подушку под спину и сел, все еще держа ноги под одеялом.

Сквозь голубые шторы пробивался свет фонаря. Саймон любил наблюдать за ним: если медсестра забывала задернуть шторы на ночь, он видел, как вокруг светлого ореола кружатся крупные мотыльки, ударяясь о лампу и друг о друга, обжигая крылья, но снова возвращаясь к необходимому им искусственному солнцу. Друзья с его прошлой работы назвали бы Саймона инфантильным: иногда он представлял, как кружится там, у фонаря, вместе с мотыльками. Как не чувствует тяжести в ногах, вечно пересыхающего языка и зуда по всему лицу; там он просто танцует с этими хрупкими созданиями, ведомый лишь ветром и собственным желанием прикоснуться к такому теплому, мягкому, исцеляющему свету. В эти моменты он завидовал самому себе – тому, кто сейчас парит среди хоровода крыльев в его собственной фантазии.

Но сейчас что-то за шиворот вытряхнуло Саймона из вымышленного мира. Отмахнувшись от наваждения, мужчина понял: фонарь погас. Внутри палаты семьсот девятнадцать воцарилась кромешная тьма.

– Тебе нравится, Сэм?

– Что? Кто это? – спросил пациент, еле ворочая пересохшим языком. Деннет не на шутку перепугался. Незнакомый мужской голос раздался совсем рядом, будто кто-то сидит на стуле рядом с его кроватью. Но ни стульев, ни людей рядом не было. Он был один.

– Тебе нравится твое новое лицо, Сэмми?

– Марта? – сказал Саймон, не веря в происходящее. Так сокращала и нарочито коверкала его имя лишь жена, которая уже несколько лет покоилась под статуей плачущего ангела на местном кладбище. Но голос Марты был мягким, и она слегка картавила, а сейчас с ним явно говорил кто-то другой. – Кто вы, что происходит? Это розыгрыш?

Мужчине хотелось встать и выбежать из палаты, лететь на тусклый свет кабинета дежурных медсестер, как мотылек, но каждую ночь у него отказывали ноги, и каждую ночь он был прикован к постели тяжестью собственного тела. Сердце мужчины, ослабевшее из-за количества потребляемых лекарств, сжалось, отчего грудную клетку сдавила боль.

– Я уверен, что тебе нравится, ты, кусок старого дерьма-а-а-а-а, – голос незнакомца взвыл и рассыпался по палате гортанным хрипом, отталкиваясь от стен и проникая глубоко в мозг Саймона Деннета. Тот хотел закричать, но не смог даже вдохнуть.

– Что, нечем дышать, Саймон? – с издевкой отозвался голос. – Нет, сейчас я покажу тебе, что такое действительно НЕЧЕМ ДЫШАТЬ.

Глаза пациента успели привыкнуть к темноте. Оглядываясь по сторонам в поисках незнакомца и судорожно хватая ртом поступающий в легкие воздух, Саймон почувствовал, как на его плечо что-то капнуло.

Потом еще раз, и еще.

Он посмотрел наверх и замер: с центра потолка и по стенам волнами стекала вода, поток становился все сильнее и сильнее, и спустя пару минут уровень воды достиг уже середины кроватных ножек.

Саймон Деннет метался по кровати. Он сбил подушку и простынь, сбросил одеяло на пол, пытался кричать и звать на помощь, по его щекам текли слезы, волосы, поседевшие от болезни и частично выпавшие, висели мокрыми клочьями, он весь вспотел, но так и не смог встать с кровати. Ноги стали чугунными и намертво приросли к ней.

Когда вода заполнила палату до самого потолка, Саймон, держась за горло и постепенно задыхаясь в бескислородной ловушке, как рыба в аквариуме, доверху наполненном оливковым маслом, разглядел какой-то предмет. Среди водорослей, тины, чьих-то вырванных зубов, волос и его собственных вещей что-то мирно покачивалось, приближаясь к Деннету.

– Трость. Мужская трость, – подумал он и потерял сознание.

Примерно в тот момент, когда в «DEEP FLOYD» Бенедикт выбил нож из рук Лизи Голд, толща воды в палате семьсот девятнадцать клиники имени профессора Шеффилда исчезла, не оставив за собой ни единого мокрого пятнышка. Она не проникала за пределы палаты, а потому ни одна из медсестер не подозревала о том, что еще больше поседевший Саймон Карлос Деннет этой ночью был на волоске о смерти.