Смотрящие в бездну

Satani

Satani

e vade retro sagitta

Элари встала и проследовала к музыкантам, обходя множество столиков и сидящих за ними незнакомцев. Где-то на середине пути ее левая подошва опустилась на какой-то твердый предмет, скорее всего, оброненную кем-то зажигалку, и боль молниеносной вспышкой разлилась по всей ноге. Девушка оперлась на спинку ближайшего стула, чтобы не упасть, и зажмурилась, переваривая тошноту, подкатившую от боли к самому горлу.

– Жива? – спросил парень в маске белого японского лиса, сидящий за столиком. В шуме звучащего трека не было слышно обычной громкости голоса и, как на всех рок-концертах, ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

В горле пересохло

we came to fight in the army of Christ

и Элари просто кивнула в ответ, жалея, что не заказала напоследок еще парочку коктейлей. К счастью, ранее выпитые шоты все равно смягчили боль, и раненая нога перестала ныть достаточно быстро, хотя девушка почувствовала, что повязка начала пропитываться кровью.

Ну и черт с ней, решила Элари и прошла дальше, к толпе, протискиваясь между опьяненных и потных танцующих тел ближе к центру, а потом и ближе к сцене. Люди не замечали ее, кажется, они не замечали никого, кроме самих себя, их наполнял ритм и звук, звук и ритм, движения одних были изящными, движения других

armed with a fistful of steel

были угловаты и хаотичны, но все они наслаждались музыкой, и все они сплетались с музыкантами и инструментами в единую пульсирующую сферу. А музыканты сплетались с ними, и Элари, всегда сдержанная и холодная, жаждала, всем своим естеством жаждала стать частью

we are the storm and the wicked inside

этой наполненной хаосом, бешеной сферы, к которой ее тянуло, которая звала ее, звала тысячью голосов и притягивала к себе тысячью горячих, скользких, но желанных рук. Ей нужно было выместить свой гнев, выплеснуть все, что облепляло ее изнутри, как облако мух облепляет гниющее яблоко со всех сторон, отдать сцене и музыке каждый кусочек своего жалкого голоса, тепла и существования, чтобы взамен

more than a martyr can take

получить что-то большее. Что-то, без чего не может ни один человек, ни один дух, запертый в беспомощном смертном теле, что-то сродни кислороду, способному поддержать жизнь, биение сердца, ясность взгляда и разума.

И Элари получала это.

Танцуя среди таких же смертных, как она, танцуя среди неоновых огней и масок, дарующих каждому носящему их возможность быть тем, кем тот является, до хрипа крича строки из песни, с каждым словом, с каждым аккордом

pray for this time we awake

она получала то, о чем не могла и мечтать, сидя в своей маленькой квартирке на втором этаже и прочесывая сеть в поисках хоть какой-то информации, хоть каких-то наводок, зацепок и результатов. Здесь, среди бьющегося эха

awake awake AWAKE

и содрогающихся от рока стен «DEEP FLOYD», она получала освобождение.

Многотонная наковальня соскользнула с ее худых узких плеч и в конце концов сравнялась с полом и разбилась на множество осколков, таких, какими она семь лет назад, в доме покойной матери, поранила одну из своих ступней.

Элари знала, что наковальня вернется. Она всегда возвращалась.

Но сейчас это было чертовски далекой, смутной и неважной мелочью.

Ее вдруг кто-то взял за руку чуть выше запястья, и Элари обернулась, наблюдая рядом юношу, который ранее поинтересовался о ее самочувствии. В мигающем свете прожекторов лисья морда его маски то окрашивалась перламутром, то уходила в тень, принимая очертания какого-то более жуткого хищника.

– Точно все нормально? – спросил тот, наклонившись к девушке, чтобы было удобнее говорить в несмолкающем шуме. – Мне показалось, что ты скоро упадешь в обморок.

Элари высвободила руку, свела в кольцо большой и указательный палец, остальные оставив поднятыми, и улыбнулась лису где-то за оскалом демона, который этим вечером заменял ей лицо.

– Все окей. Порядок, правда.

– Ладно, – ответил юноша, скользя взглядом по фигуре Элари и ее блестящим, спадающим на плечи волосам. – Может, составить тебе компанию? А то вдруг все же надумаешь упасть в обморок, затопчут, ну.

Элари рассмеялась, но ее смех сгинул в пропасти десятка других голосов, подпевающих солисту.

– Что ж, звучит заманчиво – она взяла лиса за локоть и, протискиваясь среди толпы, подвела ближе к сцене, где группа находилась от слушателей на расстоянии пары вытянутых рук.

Они танцевали вместе, следуя за движениями толпы, которая то поднимала руки и качала ими в такт музыке, то подпрыгивала в ритм ударов по барабанной бочке, то, хрипя и подвывая, выкрикивала самые жаркие отрывки текста. Элари знала его наизусть, отчего испытывала еще большее удовольствие

and we all

от присутствия на концерте и еще больше наполнялась энергией, черпая ее отовсюду, даже из тяжелого, влажного воздуха, пропахшего алкоголем, потом и сигаретным дымом. Начало припева солист растягивал, имитируя подлинный голос «вульфов», заставляя толпу замереть, чтобы потом взорвавшейся музыкой разогреть присутствующих

die

как можно сильнее, чтобы каждый из них впитал этот вечер, эти движения, этот раскаленный металл, вместе с потоком крови пронес через головной мозг и обратно, сросся с этим местом намертво и прожил здесь столько жизней и

die

обрел внутри себя столько личностей, сколько захочет сам. Музыканты отдавали себя слушателям, слушатели отдавали себя музыкантам, и связь их была взаимна и крепка, крепка и взаимна, какой не может быть

die tonight

ни одна другая связь.

С потолка в зал спустился дым, напоминающий театральный и служивший для охлаждения всех гостей паба, танцующих, стоящих за барной стойкой или сидящих на своих местах. В такой дымке становилось не только легче дышать, с ней весь зал обретал совсем другие очертания: неоновые вспышки пересекали дымку, изрезали ее вдоль и поперек и становились едиными разноцветными полосками, походившими на световые мечи.