Смотрящие в бездну

Она взяла его руку, встала, а потом расплакалась, упав парню на грудь и принявшись беспомощно колотить маленькими кулачками по его плечам.

9

Эдди Беккер шел по оживленной улице, глядя в асфальт, держа руки в карманах и раздраженно пиная мелкие камни, которые попадались ему на пути. В глазах прохожих он наверняка выглядел обиженным подростком, несмотря на высокий рост и возраст, недавно пересекший отметку «двадцать». Эдди знал, куда держит путь, но самой дороги, как и потраченного на нее времени, не замечал – ноги вели его на автомате.

С Дэном они подружились еще на первом курсе, когда на вводном занятии немецкого языка пожилая преподавательница предложила студентам вспомнить рифмованные приветствия, которые они знают, или придумать что-нибудь забавное самим. Эдди, сидящий на задней парте и не отличающийся особой любовью к иностранному, просто забил на это и слушал ответы других ребят, которые поднимали руки и озвучивали знания вперемешку с новыми идеями. Подперев голову рукой и откровенно скучая, Беккер разглядывал полосатую футболку и надетую козырьком назад кепку парня, сидящего по диагонали от него.

Тот что-то черкал в своей тетради, а потом поднес кулак ко рту, стараясь подавить приступ смеха. Заинтересовавшись, что могло рассмешить посреди максимально нудной пары, Эдди напряг зрение и разглядел надпись, выведенную крупными, но корявыми печатными буквами, которую смутно смог перевести как «эй, малышка, очень рад, у тебя потрясный зад». Это показалось Эдди настолько неуместным и тупым, что он тоже засмеялся, поднеся ко рту кулак. Автор надписи обернулся, хмыкнул, и они рассмеялись вдвоем, а со следующей пары сидели уже за одной партой.

Дэн Линч часто выкидывал подобные штуки, иногда настолько идиотские, что они вместе с Эдди сгибались пополам и смеялись до слез, а потом еще минут пятнадцать не могли отдышаться и хрипели, как вдохнувшие опилочную пыль лесорубы. Зато с тех пор оба были уверены: дружба, начавшаяся с общей придурковатости, одна из самых лучших и самых крепких во всем мире.

И сейчас Эдди бессознательно шел в дом лучшего друга, где ему были рады в любой степени потрепанности и расположении духа, даже настолько отвратительном. Этот ублюдок Маркус, размышлял Эдди, не посмеет увести у него из-под носа Элари.

Элари, которая насадила его сердце на крюк и подвесила под потолком своей спальни, а сама при этом напоминала скорее высеченную изо льда фигуру, чем живую девушку. Она могла сдавить ему горло, перекрыв дыхание, или пожарить на костре еще одно сердце, если бы оно у него было, – да сколько угодно сердец, – и Эдди не стал бы сопротивляться.

Но и отступать Беккер не планировал.

– Если нужно будет, – сказал он Дэну с порога, снимая джинсовую жилетку и развязывая шнурки, – я нахер повешу этого Лейна. Прямо при входе в универ. Веришь?

– Слушай, чувак, – отозвался Линч из самой большой комнаты, которую тот оборудовал под тату-студию, – забудь ты уже о ней. Вернись лучше к Эл Джи, она шикарная девочка, да еще и с ума по тебе сходит.

– Фарфоровая кукла без мозгов, – крикнул Эдди из кухни, фыркнув. Он уже изучил содержимое холодильника и состряпал себе бутерброд, состоящий из сосиски, криво отрезанного куска хлеба и двух литров кетчупа сверху.

– Зато фигурка, что надо, – ответил Дэн. Он вошел в кухню и, убедившись, что Эдди его видит, изобразил руками округлости в районе груди и бедер. – Блеск. А Элари плоская, как школьная доска моего младшего брата.

Эдди плюхнулся на стул и посмотрел на друга.

– Вот знаешь, есть такая собака – самоед?

– Ну? – заинтересовался тот.

– А ты – говноед, так что заткнись, – буркнул Эдди, демонстративно чавкая последним куском бутерброда.

Дэн смеялся так, что чуть не выронил из рук тату-машинку.

Эдди уважал работу лучшего друга – Линч учился мастерству татуировки, отдавая этому занятию все свободное время. Он был хорошим художником, и, при должном количестве практики, вполне мог стать мастером высшего уровня. Однако одна деталь очень сильно удивляла Эдди: как с таким корявым почерком, когда буквы расходятся и по высоте, и по наклону, то мелкие, то крупные, то вообще нечитаемые, можно было так хорошо рисовать? Будто конспекты под именем «Дэниэл Уильям Линч» писал один человек, а талантливым тату-мастером Дэном был совсем другой, возможно, брат-близнец первого. Эдди часто подшучивал над этим, и они вместе решили, что, оказавшись в аду, первым делом спросят, какой черт забыл добавить в мир хотя бы щепотку логики.

Закончив с перекусом, юноши двинулись в комнату, которая служила Дэну студией. Там располагался рабочий стол, очиститель, увлажнитель и дезинфектор воздуха, пачки с печатками, салфетками, заживляющей мазью, тату-оборудование, множество красок в небольших баночках, а на стенах висели отрисованные Дэном эскизы и фотографии его готовых работ. В основном Линч брал заказы на латинские надписи в стиле готики или треш-польки – это и сподвигло его выбрать именно курсы Роджера Силмана. Эдди, как единственный и лучший друг, согласился посещать их за компанию, в итоге преуспевая в латыни даже больше, чем сам Дэн. А еще именно там он познакомился с Элари.

Вероятно, успеваемость на курсах и Элари Браун были как-то связаны, но сам Эдди это всячески отрицал.

Пока Дэн вешал на стену пару новых эскизов и новые фото, Беккер расположился на большом белом диване при входе, закинув руки за голову и вытянувшись во весь рост. Он планировал остаться здесь с ночевкой, зная, что Дэн будет только за: они достанут приставку, закажут пару пицц и несколько бутылок пива – одним словом, хорошо отдохнут этим вечером. Мысленно выбирая, взять пиццу с острыми колбасками или просто попросить, чтобы добавили как можно больше шампиньонов, Эдди не заметил, как задремал.

Закончив с работой, Дэн не стал его будить. Можно сколько угодно подкалывать друг друга, но Линч видел, что последнее время самочувствие Эдди действительно ухудшается, и уже жалел, что повел его с собой на курсы – вряд ли в другой ситуации тот пересекся бы с Браун. Но сотворенного не вернешь, и Дэн решил, что сейчас он может сделать для друга только одно – дать ему выспаться. Линч отправился в свою комнату, надел наушники и погрузился в шутер.

Если бы Дэн зашел в свою студию примерно в то время, когда посреди «DEEP FLOYD» неприметная Лизи Голд держала наготове отцовский охотничий нож, то увидел бы, что лицо Эдди сначала перекосилось в гримасе боли и страха, а потом растянулось в несвойственном человеку оскале – оскале хищника, наблюдающего, как его жертва стоит в единственном, крошечном шаге от смерти. Из-под вспухших десен вытекла струйка крови, будто скоро там прорежется ряд новых, крепких и острых клыков.

Но Дэн не зашел, и через несколько секунд лицо Эдди Беккера вновь стало его собственным лицом. Наутро Эдди не помнил, что видел во сне, но странный металлический привкус во рту преследовал его еще несколько часов, не смываясь ни зубной пастой, ни кофе, ни жевательной резинкой.

10

В палате семьсот девятнадцать городской клиники имени Шеффилда погасили свет, как и во всех других палатах. Во взрослом отделении «отбой» проходил позже, чем в детском, но не менее строго и по собственному расписанию: в двадцать три ноль-ноль пациенты гасили свет, но могли оставить себе ночник, чтобы читать книгу, или работать за ноутбуком с меньшим ущербом для зрения, или все, что угодно – но выходить из палат и включать основной свет запрещалось. За тех, кто не мог встать, выключали свет и закрывали двери медсестры. Потом они удалялись в свои кабинеты пить чай с печеньем и дремать, периодически сменяя дежурный пост.