Солнце больше солнца

– Пуда тридцать три?
– спросил Борисов мужика.

– Должно, на пуд меньше, а то и на два, - проговорил тот, оценивающе оглядывая тушу.

Лесничий, глядя на неё сосредоточенно, чуть прищуриваясь, объявил:

– Нет, тридцать три!

Неделяев ликовал всем нутром: в этакую голоднющую пору сколько у него впереди дней с трёхразовой объедаловкой мясом! "Великая сила - природа!
– повторилось в уме подправленное.
– Вам, - подумал он о несчётном множестве людей, - кору, а мне да немногим - пищу прежних господ!" Теребящее возбуждение подстёгивало говорить, и у него вырвалось с живостью:

– Семью укокошили!

– Может, это не семья, - сказал Борисов.
– Лоси-быки любят сами по себе ходить. Может, просто встретил лосиху с лосёнком у приманки.

Влас напомнил:

– Теперь ещё сани нужны и подмога.

Лесничий, сказав ему, чтобы караулил убитых лосей, пошёл с Неделяевым к оставленным неподалёку дровням. Конь, чья морда поседела от инея, фыркнул, потянул сани. Борисов поехал в лесную деревушку, где жили, пояснил он Маркелу, надёжные люди - родня Власа. Когда к нему снарядилась подмога, двое приятелей отправились домой к лесничему вкусить приготовленный Авдотьей обед.

К ночи у дома встала пара дровней, нагруженных частями ободранной лосиной туши, накрытыми рогожей. Неделяев верхом на своей длинногривой лошадке вернулся в ночную Савруху впереди двух саней, которые скользили одни за другими. Привезённое перетаскивали в сарай втроём: хозяин, Влас и его брат, тот был ростом пониже Власа, но тоже дюжий, с такой же тёмной бородой, прибелённой на щеках, из-за чего не скажешь - старше он брата или моложе.

Попрощавшись с мужиками, Маркел пошёл спать, решив завтра приступить к тому, что вызрело важной задачей.

48

Он шёл под порхающими снежинками по тоскливой, с редкими встречными, улице села: сытый, здоровый, в длиннополой шинели, в яловых сапогах, в казачьей с коротким серым мехом папахе, к поясу сбоку пристёгнута чёрная офицерская кобура с наганом.

Поглядев на дымок над трубой избы, куда шёл, он носком сапога несколько раз стукнул в запертую калитку. Забор доходил Маркелу до плеча, и он увидел вышедшую из сеней женщину в овчинной шубёнке, в тёплом платке, концы которого были обмотаны вокруг шеи. Взглянув на пришельца отрешёнными глазами, женщина отодвинула засов - Маркел толкнул калитку, шагнул во двор:

– Киловы здесь живут?

– Здесь, - едва слышно раздалось в ответ.

– Вы уже должны меня знать. Я - волостной надзиратель милиции!
– раздельно проговорил Неделяев.

Женщина, глядя себе под ноги, стояла молча. Придирчиво всматриваясь в её исхудавшее лицо, Маркел спросил:

– Пелагея Килова?

– Бледные губы шевельнулись:

– Я...

– Что в дом-то не ведёшь?
– сказал он помягче, с тенью улыбки.

– Идёмте...
– сказала она с послушным равнодушием, повернулась, пошла в избу.

В сенях стояла женщина, по виду почти старуха, в телогрейке на вате, в платке, который, как и у первой, плотно охватывал шею.

– Чего это?
– с ужасом спросила Маркела.

Он не без удовольствия от того, как его боятся, сказал старательно ласково:

– Я к вам с хорошим. Может, захочу вашу дочку в жёны взять.

У женщины приоткрылся рот:

– А?
– она совсем обомлела.

– Зачем меня в сенях держать?
– произнёс с укором милиционер, тронул её за плечо, побуждая повернуться к двери из сеней в избу, проследовал туда за хозяйкой.

За ними вошла Пелагея, закрыла за собой дверь, обитую изнутри овчиной, успевшей порядком облезть. Маркел увидел на столе пустую деревянную миску, а у печи на полу - кучку щепок. Спросил:

– Дров нет?

Хозяйка заговорила горестно:

– На себе из лесу не принесёшь. В хлеву доски отдираем, всё равно пустой стоит.

– Чем кормитесь?

Она принялась объяснять:

– Муки у нас не спрятано. Мы с Полей перед зимой собрали желудей, кожуру с них счищаем, ножом их режем, сушим, в воде мочим, после снова сушим, варим и мелем. Каша у нас с этого, лепёшки.

Маркел подумал: "Как усердно про жёлуди толкует. Хочет убедить, что только их и едят. Конечно, ещё что-то да имеется - кислая капуста хотя б, грибы сушёные". Сказал с непривычным дружелюбием:

– Я к вам пришёл не запасы искать. Сейчас пойдёмте ко мне - пообедаем, - он, повернувшись к Пелагее, отметил, как у неё при этом слове ожили глаза на бледном, без кровинки, лице с обтянутыми кожей скулами.
– За обедом, - медленно произнёс, усиливая впечатление, - я посмотрю... и обсудим. Может, и женюсь.

– Как же так-то...
– пробормотала мать, явно страшась подвоха.

– А чего тут не так?
– произнёс он насколько мог добродушно.
– Вас Федосьей зовут?

– Крещена Федосьей...
– прошептала женщина и вдруг взмолилась: - Уж вы не сделайте нам беды!

– Я пришёл по честному намерению!
– произнёс Неделяев с выражением прямоты и важности.
– Теперь и вы честно скажите: дочка - честная девушка?
– он с полминуты смотрел на мать, затем повернул голову к Пелагее.

Та, ни жива, ни мертва, кивнула. Мать сказала гостю:

– Честна как есть она!
– и стала утирать слёзы рукой.

– Ну, так идём, что ли!
– воскликнул нарочито весело Маркел и нетерпеливо притопнул сапогом.

Федосья быстро перекрестилась, надела поверх стёганки овчинную шубу. Неделяев вышел вместе с женщинами и в то время, когда хозяйка запирала избу на замок, взял Пелагею под руку, повёл на улицу.

Ещё с тех пор, как он погостил у лесничего, впечатление от уюта в его доме, от порядка, тепла и застолий стало искушать Маркела тем, что неплохо бы заиметь свою Авдотью, которая подавала бы ему невиданные им кушанья, обметала веником снег с его сапог, когда он придёт домой, говорила бы кому-либо о нём с благоговением "они" и "Маркел Николаич".

Однажды у себя в кухне он присел на табурет перед тяжело дышащей Потаповной, полулежавшей на лавке, заговорил доверительно:

– Не знаю, кого в жёны взять. Надо мне, чтоб девушка была скромней скромного, вставала до света и за работу. Чтобы варила, жарила, парила, пекла лучше других. И чтоб не только каждое моё слово исполняла, но и без слов знала, чего мне желательно.

Потаповна поморгала слезящимися глазами, прокашлялась, проговорила:

– У Федосьи Киловой младшая дочка тихая. Федосья сказывает: уж как смирна-а!
– старуха для выразительности тянула "а", пока не закашлялась. Переведя дух, набрав простуженной грудью воздуха, продолжила: - Ей уж никак семнадцать, а то и осьмнадцать. Стряпать она должна уметь от матери. Федосья это превзошла.