Солнце больше солнца

В этот день Маркел Неделяев обедал у себя дома, распахнутое окно вдыхало пропаренный нещадным солнцем воздух. Ходившая чуть слышно Поля в косынке поставила на стол глубокую миску, полную барсучьего мяса, нарезанного мелкими кусочками и тушённого с грибами. Маркел втянул ноздрями аромат горячей пищи и весь - само блаженство - спросил жену:

– Сама сготовила или Федосья?

– Мама только доглядывала, а я уж теперь сама сумела, - тихо, со сдержанной гордостью, проговорила Поля.

Федосья и Потаповна на кухне уже наелись барсучатины и теперь пили там чай. Федосья с зимы до летней теплыни прожила у Неделяева, а когда собралась вернуться в свою избу, услышала от зятя то, от чего так и потянуло припасть к его ногам: "Питаться приходи ко мне". Он в мысли о ней и о Потаповне "кормлю старых!" со сладкой гордостью любил себя за доброту.

Сейчас, склонясь над миской, ложкой отправив в рот кусочек мяса с ломтиком гриба и соусом, сказал жене:

– Садись ешь...

Она молча принесла из кухни миску, ложку, осторожно села за стол с мужем, стала есть, робея от усилия делать это степенно. Она всегда ела с ним, но лишь после того, как он распорядится. Истощённой она уже не была, но Маркел, придирчиво её оглядывая, думал: "До лучшего вида ещё не отъелась". В нём въедисто сидело желание, чтобы она смогла выносить здорового младенца, из которого вырастет москанинский солдат будущего, обязанный отцу своим высшим сознанием.

Пообедавший Маркел, в то время как Федосья взялась мыть посуду, а Поля пошла в огород позади избы полоть, надел гимнастёрку, застегнул пояс с кобурой и, прежде чем направиться на место службы, посмотрел зреющие ягоды: в своё время Изот Иванович Горохов посадил перед окнами избы и вдоль изгородей красную и чёрную смородину, крыжовник. Росли во дворе и яблони, Маркелу особенно нравился сорт ранет. Он думал попросить у лесничего, который чего только не достанет, сахару, и представлял, как Поля варит в тазу варенье из ранеток.

Борисов дал сахар, сказав сокрушённо: "Вот сколько могу. Очень трудно сейчас с ним, и за мясо его, сколько надо, не получишь". Варенья сварилось на всю зиму - при том, однако, что вкушали его не более, чем по блюдечку в воскресенье. Маркел, уважавший себя за справедливость, громко требовал от Поли, чтобы в его блюдце варенья было ровно столько, сколько у других, и потом прислушивался, как Поля, её мать и Потаповна шепчутся об этом со слезой, в молитвенном поклонении ему.

Весну перебились без лакомства, зато лето накатило такое: бери сахар, почти как при царизме. В Сорочинском, где Неделяев в очередной раз посетил начальство, хлеб, чёрный и белый, продавался без очереди, глаз невольно считал вывески "Блинная", "Закусочная", "Чайная".

Милиционер сошёл с лошади у заведения "Пиво Вобла", ступил в небольшой зал не без волнения и растерянности: в подобных местах ему не доводилось бывать. Воблы он накушался за войну и после, получая её пайком, и решил от неё отказаться с пренебрежением. Углядев незанятый столик, он не успел усесться, как подскочил паренёк в белом фартуке, с поклонцем проговорил:

– Имеются пиво "Венское", "Мюнхенское", "Пильзенское", вобла, лещ копчёный, судак солёный, раки.

Неделяев смерил паренька взыскательным взглядом и мрачно, будто заранее недовольный, произнёс:

– Каждого пива мне по полстакана на пробу!

– Сей момент!
– официант опять поклонился, убежал, принёс на подносе требуемое.

Маркел пробовал пиво впервые в жизни. Тёмно-янтарное оказалось "Венским", "Мюнхенское" было ещё темнее. "Пильзенское", совсем светлое, лучезарно золотилось под белой пеной. Все три порции Маркел выпил, нарочито морщась, хотя пиво, по сравнению с самогонкой, счёл вполне приятным напитком.

Он заказал одну, вторую, третью кружку "Пильзенского", расправляясь с варёными багрово-красными раками. В первый раз познав не круто-жаркий, а лёгкий, игриво ласкающий душу хмель, приступил к четвёртой кружке, наблюдая восторг посетителей, потягивающих пенную влагу, думая: "Неуж снова выпало сусликам жировать?" И вдруг спохватился, что не чувствует злобы.

57

У Поли, варившей варенье в это лето, замечался живот. Таз стоял на вынесенной во двор железной печурке, в которой багровели угли. Рядом были поставлены стол, табуретки. Поля вырезанной из липы ложкой с длинным черенком снимала с булькавшего в тазу сиропа пенку, бережно стряхивала её на плоскую тарелку.

Женщины уговорили Маркела согласиться на привилегию "полакомиться", и он сначала сгребал пенку с тарелки чайной ложкой, а затем собирал остатки мякишем белого хлеба. "Девку родит - ну и что? В другой раз будет парень", - думал за этим занятием довольный жизнью хозяин добротной избы, сада, огорода.

И так же, год спустя, посматривая на Полю, которая, уже без живота, с большими налитыми молоком грудями, помешивала варенье ложкой, он лакомился пенкой отцом недавно появившейся девочки. Он назвал её Виктория - Победа, - после того как в Сорочинском в библиотеке поинтересовался значениями имён. Девочку, когда Поля хлопотала по хозяйству, нянчила Потаповна, её отпустила грудная, казавшаяся смертельной хворь, окрепли руки, ноги, и по виду не такая уж и старуха гладила стираное бельё, подлатывала изношенную одежду, начищала Маркелу сапоги.

Его место службы теперь впрямь смотрелось кабинетом: председатель сельсовета исполнял требования, как мог. Кирпичные стены внутри были заново оштукатурены, покрыты масляной коричневой краской на полтора метра от пола. Неотразимое значение обстановке сообщал светло-коричневый массивный с двумя тумбами стол, все выдвижные ящики которого запирались ключом. Стул у стола стоял тоже тяжёлый, с высокой спинкой, с кожаным сиденьем.

Позади свежая краска покрывала дверь в помещение, где два с лишком года назад помучились приговорённые к расстрелу; сейчас тут стояла скамья. Как сказал Неделяев, здесь будут сидеть хулиганы, а также арестованные, которым предстоит отправка в Сорочинское. Покамест помещение пустовало. Стена отделяла его от другой половины здания, в которой разместилась лавка по приёму утильсырья. Часть стены заслонял щит из серой жести, и только посвящённые знали, зачем он тут. Щит двигался в желобах, и, если его отодвинуть, за ним окажется дверь, тайно соединяющая владения милиции с лавкой. В ней, где, помимо тряпья, ломаных изделий из железа, прочего разнообразного хлама, лежали кипами собачьи шкуры и кошачьи шкурки, хозяйничал хитроглазый мужичок Смулов, от холодов до холодов не снимавший с лысой головы соломенную шляпу.

В лавку заходил будто что-то принёсший Гаврюша или кто-то из других подростков-разведчиков, целый штат каковых завёл Неделяев, и тогда Смулов, умевший держать рот прихваченным суровой ниткой, по проходу меж столами с грудами утиля проныривал за этажерку, заваленную им же и скрывавшую заднюю дверь. Отперев её ключом, который был ему доверен под расписку, отодвинув жестяной щит, он крадком пересекал "холодную" и через замочную скважину смотрел в кабинет Неделяева - нет ли посетителей. Если их не оказывалось, Неделяев слышал тихий условный стук, после чего в "холодной" происходила беседа с разведчиком.

Маркела сейчас интересовало то, что пахло характерным многообещающим дымком. С обилием зерна у селян росла на сытый желудок забота о веселье души, из хлебной браги выгонялось всё больше сладостной кружащей голову слезы. Власть требовала от милиции искоренять недуг слезоточивости, и Маркел узнавал от своих разведчиков, в какую избу стоит нагрянуть. Варёное мясо нынче не манило, как прежде, и за работу он выдавал мальчишкам поштучно папиросы, привозя их коробками из Сорочинского, а также доверял подержать в руках свой наган, что имело несравненную цену.