Солнце больше солнца

В калитку шагнула Варвара, уткнулась сбоку лицом в открытую толстую шею Маркела - он вышел в одной рубахе.

– Золотой мой! Я приходила, а тебя дома не было, два раза приходила!
– выдохнула порывисто-жалобно, стремясь его обнять, но он отстранил её, сжал руками её плечи, удерживая гостью перед собой. Она выдыхала с рвущимся волнением: - Из дому не уйдёшь, когда хочешь, - то сделай и это! Муж - дурак, а смотрит...

– Пойдём!
– приказал Маркел, повернулся, зашагал к избе.

Варвара в сбившейся набок мужской шапчонке, в тулупе, в разношенных валенках поспешила за ним. В кухне поздоровалась с Потаповной, которая притулилась за столом над миской, и ахнула:

– Дух, как на пиру!
– Взгляд вперился в котёл на плите.

– Да заходи ты!
– раздражённо бросил Маркел, обернувшись в проёме без двери, что соединял кухню с комнатой. Тут же остановил сделавшую шаг: - В тулупе?!

Она скинула тулуп на лавку, швырнула на него шапчонку, в комнате встала перед столом, на котором стояла миска, опустошённая хозяином. А его потянуло к этой женщине, лишь только он узрел её в окно.

– Раздевайся - есть будешь голой, тут тепло...
– проговорил дрогнувшим от напирающего чувства голосом.

Взял миску и, когда принёс её из кухни, полную супа с кусками мяса, Варвара, жадно-страстно глядя ему в глаза, освободилась от кацавейки, подбитой вылезшим наполовину кроличьим мехом, от платья, от исподней рубашки. Стояла в одних валенках, долговязая, стройненькая - тоньше тонкого, с чуть заметными грудками, но с выступающими пухлыми большими губами в промежности, отмеченной редкой растительностью.

Маркел, поднатаскавшийся в оценивании женских телесных особенностей, убеждённо отметил: "Да! п...а привлекательная". Следя за каждым движением Варвары, которая, гибко повернувшись, поставила к столу табуретку для себя, не тронув ту, на какую сядет хозяин, придвинула к себе миску, взяла ложку, думал: "Тощее некуда, зато упругость по-прежнему, как в ивовой лозине".

Она заставляла себя есть медленно, а он, сев напротив, забавлялся её старанием соблюсти чинную манеру при бесстыдной наготе. От Пастухова он знал - она вышла замуж за Николая Ещёркина, с которым Неделяев военной порой свиделся в отбитом у белых селе.

Сейчас Маркел представлял, с каким глупым видом воззрился бы Николай на свою голую жену за столом, окажись вдруг здесь.

Варвара, на миг оставив ложку в миске, сказала взвинченно, со слезой:

– Побей меня, что за другого пошла! уж, наверно, ты слыхал уже.

Он беззлобно насмешливо выговорил:

– Пришла, чтобы я тебя побил?

– Отец помер, мне с матерью и с двумя братьями младшими не прожить! Тебя нет, а Николай пришёл с войны, позвал - я и пошла...
– исторгла Варвара, напрягшись нагим телом, слова ломающей тоски.

Маркел меж тем думал: "Ещёркин, кажись, недотёпа, а разглядел в ней интересность".

Она голосом, полным зова пожалеть её, произнесла:

– Ты всё равно не взял бы меня женой...
– и словно ждала, что он возразит.

– Давай ешь!
– он кивнул на миску, где ещё остались суп и мясо.

Она съела всё без остатка, сказала с приказывающей лаской:

– Дай раздену!

Он встал, прошёл к проёму, ведущему в кухню, задёрнул его занавеской и повернулся к Варваре. Она, уже вскочившая с табуретки, выдернула одну за другой длинные ноги из разношенных валенок, бросилась к нему, стала торопливо расстёгивать на нём рубаху, присев, потянула с него вниз штаны с подштанниками. Он в мысли: "Горит лучше сухой щепки!" - лишь чуть помогал ей, но вдруг обхватил её голую, хрупкую, тоненькую, стал с безудержной силой щупать, мять, пощипывать, шлёпать. Она выдерживала, будто бескостная, по-змеиному ловко обвила его руками, присосалась к его соску, её цепкие пальцы щипали, потирали его поясницу, потом пятерни принялись сладострастно разминать его ягодицы.

Его проняло до рыка - оторвал её от себя, ревнул:

– Раком!

Она скакнула к кровати, встала на ней на четвереньки, тут же согнула руки в локтях, разъехалась ими по постели, вздёргивая задик. "Ай, угодлива!" - отразило картину всё существо Маркела, который упёрся коленями в кровать позади Варвары, обжал руками её вёрткие ягодицы, пресекая их поигрывание, нанёс кабаний удар в её подставленную пухлогубую сладкоежку. Оба слаженно рванулись в неистово желанное, пережив каковое, переведя дух, легли навзничь отдыхающей парой.

Первой подала голос Варвара.

– Хозяйка в кухне заслушалась, - прошептала, прыснув.

– Да ну!
– бормотнул Маркел.

– Тут-то ладно, - она хлопнула ладонью по постели, - любовь - это любовь! А за столом я про мою судьбу высказала...
– в шёпоте Варвары прорвалось беспокойное сожаление.

Он равнодушно ответил:

– Ей уж не до пересказов.

Помолчали. Она прошептала:

– Лизка и Ленка обижаются на тебя, что ты заарестовал Илью.

Он будто не услышал.

– Убили его?

– Расстреляла Чека, - проговорил Маркел в недовольстве вопросом.

– Лизка живёт с партейным секретарём, а он, чтоб это покрыть, поженил её с пареньком Сенькой Ушачёвым. А тому всего-то семнадцать лет, и слабина в нём. Лизка говорит - негоден, - поведала Варвара.

О замужестве Лизки, о хилости её юного мужа рассказал Маркелу Пастухов, однако о партийном секретаре словца не проронил.

– А Ленка с Атьковым, председателем ревкома, е...ся, - выразилась Варвара.
– У него жена, детей трое, и тоже, чтобы блядство с Ленкой покрыть, велел ей пойти за старика Фурсова, а он уж глухой.

Маркел и об этой свадьбе был осведомлён Пастуховым, опять же, умолчавшим, кому она понадобилась. Не забыл Авдей Степанович сказать и про Санечку - она уехала в Сорочинское к врачу, тот живёт с ней как с женой, власть врача уважает, и баба, слыхать, сытая, холеная. Варвара и тут колупнула секретик: врач пьющий, и, благодаря Санечке, самогонки у него - сколь душа запросит.

– У тебя ко всем трём зависть?
– Маркел куснул за душу лежащую подле любовницу.

– Теперь пусть они завидуют - меня ты вытеплил!
– прошептала она неподдельно радостно, потёрлась ногой о его ногу.
– Уж как Лизка с Ленкой хотели бы этого от тебя! не осмелятся - и мужья следят и хозяева.

– Ишь, страшно как...
– он лениво усмехнулся.

– А то нет?!
– вскинулась она.
– Сейчас их кормят под завязку! Лизка говорила - её главному партейному из Сорочинского две бочки солонины привезли, на санях под парусиной. Да и так еды вдоволь у него, то же и у Атькова. А разозлись они на девок - пищи лишат: глодай ремень.

Маркел не сомневался, что партийный секретарь и председатель ревкома не считают лишними и дары лесничего.

– Ты-то со своим Колькой чем жива?
– спросил из любопытства.