Солнце больше солнца

– Это вам точно известно?
– требовательно, с недоверием спросил Маркел.

– Муж мой покойник дружил с мужем Федосьи, с Афанасием Киловым, и в прежнее-то время сытое, когда не слыхали ни про красных, ни про белых, были мы с мужем у Киловых в гостях. И очень вкусным Федосья нас угощала, - высказала Потаповна, вздохнула, прищурилась, вспоминая.

Маркел спросил с живым интересом:

– Что ели?

– Всего не помню. Уток, помню, ели с грибной подливой на белой муке, со сливками. Дикие утки - Афанасий их из ружья набил.

"Так!" - с удовлетворением произнёс мысленно Неделяев.

Ему, уроженцу Саврухи, фамилия Киловых была знакома; теперь же он стал досконально расспрашивать Потаповну об этой семье. Позже завёл разговор о ней с председателем сельсовета Пастуховым, который любил порассказать о каждом (за исключением некоторых персон). В итоге Неделяев получил, как он сказал себе, полную картину.

49

Афанасий Килов при царе упорно поднимался из бедности, не только пахал да сеял, но был рыболовом, охотником, а также портняжничал. Шил селянам нехитрую одежду, чаще же чинил старую. Постепенно, хоть в зажиточные и не вышел, с нищетой простился. У него с Федосьей подрастали две дочери, Пелагея - младшая. Он надеялся сделать из них портних и сам мечтал серьёзнее заняться пошивом, копил на швейную машинку "Зингер".

Когда набрались нужные деньги, запряг коня, покатил в Сорочинское, где была торговавшая швейными машинками лавка. К тому времени царский режим сменился новой властью, она тоже только что опрокинулась, о чём Килов особо-то не задумывался. Полагал, что при любой власти ценят одежду, продают, покупают, меняют, как и женятся, рожают и хоронят. Боялся он не властей, а охотников до чужого добра, которые пошаливали во все времена, но уповал - на людной дороге средь бела дня не нападут.

Он купил швейную машинку, переночевал в Сорочинском у знакомых, направился домой, но на выезде из села его остановил пост военных с красными повязками на рукавах. С Афанасия потребовали документ, на какие деньги и зачем куплена им машинка "Зингер", если он, по его словам, крестьянин. Он говорил, что прирабатывает пошивом, и о нём решили: "В ревком!"

Там, куда с ним поехали на его подводе, ему заявили, что он сельский богатей и проходимец, если не состоит в артели портных. Он отвечал: нет у них в селе такой артели, а ему: "Но ты-то есть с машинкой! И деньги имеешь!"

Посадили его в холодную тюремную камеру, полным полную арестованных, из которых ни один не походил на жулика. Ночью пришли красногвардейцы, взялись всех избивать, крича: "Буржуи! Кровососы!" Утром дали по куску хлеба, по кружке воды. Афанасия несколько раз водили в ревком, где на него наставляли револьвер, крича: "Будем отпираться или признаваться?!" Он не знал, в чём признаваться, и его били.

Так длилось неделю, пока человек в ревкоме, куда в какой раз привели Килова, не сказал о нём красногвардейцу: "Отпустить!" Афанасий спросил солдата, который вывел его за ворота: а как же, мол, конь, подвода, швейная машинка? Солдат ответил: "От них будет польза народу". Килов не стерпел сказать: за что же он сидел, страдал и лишён имущества? В ответ услышал: "Лес рубят - щепки летят. Радуйся, что живой уходишь".

Но жизнь в нём держалась плохо, ему отбили почки. Добрался до дома, лёг под образами, стонал и сквозь стоны рассказывал, какая его постигла напасть. Вскоре помер. Федосья и дочери (одной девятнадцать, другой шестнадцать неполных) стали сами управляться с хозяйством, осталась у них ещё одна лошадь, были корова с годовалой тёлкой, свинья, овцы, домашняя птица.

В село вступил Москанин со своими людьми, почти весь хлеб у Киловых вывезли и не лишили только лошади, тёлки и курицы с петухом. Пришли белые, при их власти Федосья и дочери собрали урожай, развели птицу, и тут к старшей посватался вдовец из дальней деревни. Брал без приданого, и Федосья сказала дочери: "Раз так - иди. Лучшего не ждать".

Вновь настало время коммунистов, стали они прижимать злее прежнего, дошло до того, что у Федосьи и Пелагеи реквизировали лошадь. Подросшую тёлку пришлось зарезать: всю прошлую зиму кормились мороженым мясом, варя по кусочку в день, кости вываривали по несколько раз. Нынешняя же зима обрекала мать и дочь на смерть.

50

Федосья обессилела, идя следом за Маркелом и Пелагеей, позвала:

– Погодите!

Маркел, держа под руку девушку, обождал, когда подойдёт мать, взял под руку и её и так и привёл двоих к себе в избу. Потаповна тяжело поднялась с лавки, произнесла надтреснутым, с хрипом, голосом:

– Милости просим, дорогие.

Неделяев усадил гостий, когда они сняли верхнюю одежду, за стол на кухне, сам освободился от шинели, побеспокоился:

– Мясо сразу пойдёт вам с отвычки?

Потаповна посоветовала:

– Бульонцу им попервах...

Маркел налил в две миски супа без мяса, положил на стол хлеб, который гостьи стали разламывать трясущимися руками, опускать кусочки в горячий бульон. Понаблюдав, как они едят, судорожно втягивая с супом воздух, звучно глотая, хозяин наелся сам, вновь наполнил две опустевшие миски:

– Обедайте в пользу!
– и пошёл топить баню.

Возвращаясь, прокрался в сени, приник к двери в кухню, услыхал глухой кашель Потаповны. Потом послышались её перемежаемые вдохами слова:

– Из-за него у горячей печи греюсь... Едой спасает... Хлеб даёт, мясо: "На, говорит, ешь!" Он тебе, Поля, - спасение... ты к нему будь приятнее...

Заговорила Федосья:

– Я вот и то тоже думаю...

Маркел тихонько выскользнул во двор, затем возвратился обычным, слышным в избе шагом, встал перед столом, расставив ноги в галифе, в сапогах, пристально-красноречиво смотрел в лицо Поли. Та, склонясь над миской, доела суп и хлеб и не смела поднять на хозяина глаза. Потаповна и Федосья сидели недвижно и также немо.

Неделяев опустил тяжёлую руку на плечо Поли, та встала, и он открыл перед нею дверь. Когда девушка вышла из избы, он остановился за её спиной, сказал вставшей на месте:

– А ну живее!

Она послушно поспешила в баню, над которой вовсю дымила труба. В предбаннике девушка встала спиной к Маркелу и не двигалась - он, раздеваясь, следил, как её под одеждой пробирает дрожь. Голый, переступил большими ступнями по гладко струганному полу, взял Полю за плечи, повернул к себе лицом:

– Гляди и полюби...
– произнёс шёпотом удовольствия от происходящего, возбуждённо отметил, как расширились зрачки у девушки, смотревшей на его член. Тот набряк под её взглядом.

Сев на лавку, Маркел приподнял член ладонью, проговорил властно:

– Раздевать я тебя не буду. Ты не хочешь меня уважить?

Она прошептала, уставившись в пол:

– Я не смею...

Он подумал: "Никаких ужимок, глупая без притворства. Оно и хорошо!" Произнёс с насмешливым благодушием:

– Ты бойся одного - мне ждать надоест, и я рассержусь!

Она стала быстро и растерянно, будто ополоумев, сбрасывать с себя всё. Оставшись совсем нагой, казалось, ударится в рыданья, и Маркел успокаивающе ласково сказал: