Сталинка

Евдокия, будто каменная статуя, сидела на кухне возле давно остывшей печки. Он, осторожно ступая босыми ногами по холодному крашеному полу, подошёл к кухонному окну, открыл форточку, закурил:

– Светает, - зябко поёжился, - иди, ложись, хоть чуть дремани. На рассвете самый сон.

Она поставила кружку, которую держала в руках, изредка отпивая из неё маленькими глотками:

– Костя, не надо бы Ивану Соловьёву видеть меня.

– Нормальный мужик, - посмотрел на неё, прищурившись, - в чём дело?

– Когда работала на стройке, ну когда японцу обтир дала ноги замотать, он тоже там работал прорабом. А если узнает меня? Помнится, как-то пришлось по работе столкнуться. Что если вспомнит?

– А я-то думаю, что же ты ушла с Петровной на кухню будто спряталась... выходит так и есть. Ну, он весь день на работе, а вечером... ты права, лишний раз на глаза ему лучше не показываться.- Выбросил окурок в печь, захлопнул форточку, обнял её за плечи: - Пошли спать.

– Костя, а главное-то из-за чего мы сюда приехали? Как? Весь вечер на людях, я и спросить не могу.

– Ну, пошурудил я старые связи...
– вздохнул, затянулся папиросой, - опять же я-то им толком ничего рассказать не могу - кто их знает? Столько лет не виделись. Не хотел тебе пока говорить, может, что новое скажут завтра, но, похоже, навряд ли.

Она смотрела на него, сцепив на груди руки.

– Гражданка Резенова до сих пор в розыске. Тело-то твоё не нашли. Значит, закрыть за смертью обвиняемой не могут. Вот и висит в розыске. И значит, в Корсаково - ни ногой.

– Господи, но ведь столько времени прошло?!

– Хм, если преступник в бегах, срок давности приостанавливается.

Она высвободилась из-под его руки, подошла к окну. Серое предрассветное небо смотрело ей в лицо.

– Сколько же я могу рвать свою душу, глядеть в небо, и только так разговаривать со своими детьми? Сколько?
– сдавленно шептала, так и не разжав рук.

– А наши что, не дети?

– Наши при нас! А доченьки, мои доченьки... я их до сих пор во сне маленькими вижу, а годы-то, годы идут!
– из не мигающих глаз одна за другой по блестящим дорожкам катились слёзы.

– Водички дать?- отпил сам из кружки, протянул ей:

– Помнишь, рассказывал, что встретил земляка из Юксеево?

– Это который тебе рассказал, что тётка твоя вышла замуж и живёт теперь в Красноярске?

– Ну да. Это он про тётю Нюру, мать Геннадия рассказывал.
– Отпил ещё из кружки, смочив пересохшее горло: - Тётя Нюра, мать Геннадия, и моя мама - родные сёстры. Я адрес тёти Нюры у Геннадия взял. Съезжу, может, она что про моих знает? - кашлянул в кулак, откинул назад чёрную, с проседью по вискам, шевелюру.

– Тебе и про сына приходил ответ.

– М... да, только мне от того ответа не легче.

– Хоть знаешь, что жив.

Он молчал и думал, что раз сведения по Артуру Константиновичу Буденкову предоставлены быть не могут, то где же и кем служит его сын?

Провёл рукой по лицу, как бы пытаясь успокоить душевную боль: - Пошли, а то ещё немного и соседи просыпаться начнут, а я в подштанниках.
– Погладил её вздрагивающие плечи: - Знаешь, я тихонько схожу в Корсакво, но без тебя. Всё, не смотри, не смотри на меня так! Сказал без тебя! Понимать должна, и девчонкам не поможешь и этих осиротишь! Узнаю как здоровье, опять же деньжонок передадим, - и повёл её в комнату Кузьминых, пусть хоть немного поспит.

Кое-как улеглись на узенькой кровати, панцирная сетка продавилась будто гамак:

– Ничего, зато ближе друг к другу - улыбнулся ей. А самому вдруг прямо напротив окна воображение нарисовало военного в новеньком белом армейском полушубке. Он набрал воздуха, сжал губы, чтобы не застонать. Мужик всё же...

Это было прошлой зимой. В Черногорке, где тогда располагалась их геологоразведочная партия, он проводил планёрку на своём участке. Дым стоял коромыслом. Дверь приоткрылась и заглянула бухгалтерша, сидевшая в соседнем помещении:

– Константин Александрович, тут вас какой-то военный спрашивает.

Он вышел из кабинета, бросив на ходу:

– Не расходиться, я сейчас!

Посреди комнаты стоял высокий молодой военный, подтянутый, в новеньком белом овчинном полушубке. Шапку со звездой держал в руке, второй свободной, провёл по аккуратно стриженой чёрной шевелюре:

– Вы ко мне?
– ещё не отойдя от пыла планёрки, спросил он.

Военный, молча, кивнул.

– Я сейчас, минуту. Только людей отпущу...
– он шагнул назад в кабинет и почувствовал, как странно и резко заболело сердце.

– Все свободны, - бросил скороговоркой и выскочил в бухгалтерию. Но, военного там уже не было. Как был, раздетый бросился на улицу. От крыльца отъезжала черная "Победа". Подумал, что этот автомобиль ГАЗ-М-20, увозит... его старшего сына. Кинулся следом по заснеженной дороге:

– Артур! А-а-а-р-ур!!!
– Морозный воздух перехватил дыхание, закашлялся, а машина скрылась за поворотом. Не в силах остановиться, так и бежал без шапки, в пиджаке вслед за той машиной.

Догнать! До-о-гнать!!!

– Артур, Артур, где же ты? Отзовись...

– Костя, ты что?

– Так, приснилось.

Но сон пропал. Он старался лежать тихо, чтобы не мешать жене, однако воспоминания разбередили душу и он, устроившись поудобнее, вглядывался в предутренний полумрак. Нет, лучше о чем другом думать, а то сердце ноет невтерпёж. А воспоминания - как на подбор! Вдруг вспомнилось, как тогда, в Удерее, утром уходя от Елизаветы, прощался, не кривя душой. А она...

– Вот, ключ от дома. За приступком гвоздик есть, там и будет висеть.

– Лиза...

– Да нет, нет! Ты не волнуйся. Я же всё знаю... по документам. Ну, мало ли, вдруг проездом будешь, а... и переночевать негде. Так вот... я так, на всякий случай.

Однако жизнь столкнула ещё раз. И вот опять выплыло в памяти! А тогда его одолевали сугубо приземлённые мысли. Так, что имелось в наличии? Свидетельство о рождении ребёнка, в котором вписаны отец и мать. Есть паспорт отца, нет паспорта матери... Но есть свидетельство, которое выдается только по паспортам родителей! Значит, когда получал свидетельство - оба паспорта были? Были, раз получил! Были, а один сплыл... куда? То ли потерял, то ли украли. Кто знает? Это теперь... в милицию надо топать. Нет, пока рановато. Где это чуть свет у тебя паспорт дёрнули? А до вечера далеко. На улице не лето. Идти назад к Елизавете? Так, во-первых, она на работе, а во-вторых, если бы и не на работе... была бы гулящая какая, а то одинокая и несчастная. А с чего ей счастливой-то быть? Уходит - одна и приходит - никто не ждёт. Собачья будка под крыльцом и та пустая. Говорит, был отцовский кабель, да помер от старости. Так что к Елизавете ни ногой. А вот если где за рюмочкой другой... с новыми знакомыми, а потом хватился... то это другой разговор. До обеда он бродил по улочкам районного центра, заходил в магазины, грелся, рассматривая товар. Даже одеколон "Кармен" купил. После обеда натолкнулся на небольшую забегаловку, в которой уже находилась пара небритых мужиков желающих похмелиться за чужой счёт. Разговор за жизнь завязался сам собой. Ближе к вечеру в небольшое помещение набилось множество разношерстного люда. Он посидел ещё чуток, рассчитался так, чтобы продавец за стойкой видел и паспорт, и деньги в нём. Вышел, потоптался у крыльца и направился в милицию.