Тейа

– Я встретил его, – очнулся Леонид.

– Встретил? Каков красавец! Он годится тебе в сыновья, а ему уже больше шестидесяти. Вот, юная душа!

– Да, юная, – повторил Леонид.

– А как Юрий, как наш писатель? – внезапно вспомнил Леонид.

– Нестеров, - она задумалась, серьезно посмотрела на него, потом произнесла: - Нестеров не хочет.

– Но ему уже пошел шестой десяток, пора бы сбросить немного, - удивился он.

Валери задумалась, помолчала, потом добавила:

– Он не хочет. Я предлагала. Он такой странный. Сказал только… Дай, вспомню…

Она замолчала, сосредоточенно вспоминая его слова, потом произнесла:

– “Все должно быть так, как должно быть”, - и все.

– И все? – удивленно переспросил Леонид.

– Да.

– Я поговорю с ним, - произнес он. Больше они не касались работы, и того далекого будущего тоже, потому что сейчас были вместе, были рядом, и не хотелось думать ни о чем…

– 38 –

Генри был в тупике. Все операции, которые они проводили в настоящем и будущем, превращались в тлен, в отзвуки той реальности, которая и давала им повод задуматься об этой жизни, но не более того. Венцом всему был тот конец, который неминуемо находился где-то рядом, и избавиться, и повернуть все вспять, уже было не дано. В такие минуты он и вспоминал своего великого деда. Этого вездесущего, всепонимающего человека, который мог принять единственно правильное решение и изменить все…

Время шло, оно шло параллельно, и в этом Генри однажды убедился воочию. Не на листке бумаги с формулами и доказательствами, выводами лаборатории времени, а наяву. Его великий дед ушел из жизни двадцать лет назад, и все тосковали без него, его живого ума, безудержной энергии и фантазии этого удивительного человека. И однажды, в тот день, когда Вилли впервые удалось настроить канал и перейти во времени на конкретный отрезок, Генри и принял решение вернуть его, любимого человека, наставника и просто родного деда, назад. Вернуть сюда, в далекое прошлое и его будущее. Он выбрал отрезок времени, который совсем немного отделял старого Ричарда Уилсона от его кончины, и перенес на остров. Собрались все родные и близкие, сын и внук сидели рядом, Вилли, следивший за каналом, тоже находился здесь. Это был один из первых его экспериментов и сразу такой ответственный. Дед расположился в своем любимом кресле, который потомки из уважения даже не передвигали, а прошло уже около 20 лет. Посидел, подумал, выслушал последние новости и произнес:

– Мне безумно приятно видеть снова всех вас. Но, сколько мне осталось там?

Там или здесь... Это было не важно. Время летело параллельно, и события неизменно проходили в том или ином измерении. Все молчали, и никто не решался заговорить.

– Так сколько мне осталось, Генри? – повторил дед. Генри тогда не смог ответить ему и промолчал. А дед подтянулся в кресле, посмотрел на свое потомство, своих далеких внуков и правнуков, и произнес: - Все равно, месяц или день, неделя или год, но мои дни - это дни мои, и я должен прожить их там, в своем времени, сколько бы их не оставалось. Там я полезнее, дети мои, вы понимаете? Срок мой конечен и предопределен, и оставьте его мне. А все это похоже на эксгумацию, не правда ли...

Так было тогда, и Генри смог лишь дать всем увидеться со своим дедом, но теперь... Теперь он отправился к нему снова. И теперь он был один.

– Дед, тебе осталось всего неделя. Сейчас я могу сказать тебе об этом откровенно.

Старый Уильямс потянулся в своем кресле, которое стояло там, в его далеком времени, посмотрел в окошко на небо, на сонный прибой, который успокаивал вечерние волны океана и спросил: - Ты пришел, чтобы сказать мне только это? Но зачем?

И тогда Генри ответил:

– Мы нашли то, что продлит тебе годы и столетия... Мы нашли эликсир молодости и бессмертия, панацею от всех болезней. И теперь я могу подарить жизнь и вернуть тебя к нам. Пригласить в наше и твое будущее. Дед, возвращайся!…

А прибой все разбивал неутомимые волны о берег и скалы. Он настаивал и торопил, он отсчитывал волну за волной и растворял их в желтом песке. И сколько этих волн еще оставалось?...

– Милый мальчик, - ответил тот, – если то, что ты говоришь мне, правда, если это не твоя юношеская фантазия,… я готов. – Он хитро прищурился, посмотрев на него:

– Столетия - нет. Но годы или месяцы, или какие-то мгновения, не отведенные мне этой жизнью... Я готов остаться с вами. Здравствуй, твой новый век…

Вот когда Генри в первый и единственный раз вмешался в свое прошлое и прошлое остальных. Чем все это закончится, он не знал, он не спрашивал об этом в лаборатории времени, но мнение их ему было известно… И только оставил там, в далеком прошлом, записку себе и своим родственникам. Они прочитали ее и поняли все…

Старому Ричарду было много лет. Если не столетие, то совсем немного отделяло его от этого рубежа. И когда вошла в комнату Валери, взяла в руки шприц и уже хотела сделать укол, который должен был вернуть его к жизни, он понял, что жизнь эта бесконечна. И если сейчас, в свой последний день или час, он готов так смотреть на женщину, значит, он будет жить! И сколько там еще не осталось, он хочет жить и любить, словно ему еще нет и пятидесяти… И сорока, … и двадцати. Потому что душа его совсем не покидала этой земли и сейчас стремилась понять все то, что не успела познать за прожитые годы в долгой, далекой, но уже прошлой жизни…

Так на острове появился еще один гражданин, еще один его житель, который не стремился подняться туда, “наверх” и получал все радости жизни от этого места и океана здесь, вдалеке, в миллионах лет ”позади”. И как удивительно и чудесно было наблюдать, когда шел по пляжу этот великий старец, человек, который помолодел на десятки лет, и снова жизнь и желания были с ним, были его прошлым и будущим …

– 39 –

И снова корабли – плавучие острова и дворцы выплывали из пучины времени, приближаясь к маленькому островку в океане прошлого. Снова встреча великих и сильных мира сего проходила у Генри на его вилле. У Генри и у Ричарда. Некоторые из гостей хорошо помнили старика, и теперь рады были пожать эту благородную руку.

– Ричард, старина, ты снова с нами? – воскликнул пожилой человек без галстука, отводя его в сторону.

– Сколько прошло времени с нашей последней встречи – лет двадцать? – изумлялся он, глядя на Ричарда.

– В гробу я видал ту последнюю встречу, где тогда и находился, - посмеялся Ричард, пожимая ему руку. Потом прищурился и хитро посмотрел на собеседника:

– Я помню тебя, старый сыч, даже слезы не проронил!

Человек без галстука опешил, вспоминая тот день, и на мгновение замер. Потом снова заговорил:

– Все шутишь, совсем не изменился! Выглядишь

отлично, на бодрый полтинничек. Сколько тебе сейчас?

Ричард с удовольствием затянулся сигарой и выпустил колечко дыма. И вообще, теперь он все делал с удовольствием.

– Сколько мне сейчас? – повторил он. – Черт его знает, сколько мне сейчас! Знаешь, когда Генри приволок меня на остров, я думал, что мне уже лет двести - уже ничем не удивишь. Но потом…, ты только послушай, старина…, когда вошла в комнату какая-то молоденькая девчонка с зелеными глазами, взяла в руки шприц и уже хотела сделать свой укол… Эта крошка держала мою руку, а я смотрел в ее зеленые глаза…тогда и понял, что мне… не больше ста!

– Ха-ха-ха! – и они громко засмеялись на всю эту просторную залу.

– Что ты смеешься! Через несколько дней уже было всего семьдесят. А сегодня я чувствую себя, как юноша – на полтинник. И если я готов был тогда, в последний день своей жизни, так смотреть на женщину, значит, не все еще прожито!

– Ну, конечно! – согласился человек без галстука.

– Вот только не знаю, как теперь поступить с памятником на острове. Мои детки расстарались – ты видел? Памятник при жизни – это как-то…