Трапеция

знал, что это ничего не значит. Но мне не следовало этого делать. Это… это не

должно быть так. Так мерзко. У меня были женщины… и мне это нравилось. Не в

моем вкусе, конечно, но это… может быть приятно. По… по-дружески. А я тебе

все испортил. Какой… какой я подонок!

Томми развернулся и порывисто его обнял. Они стояли, прижавшись друг к другу, оба мокрые и скользкие от мыла.

– Прекрати, – потребовал Томми. – Проклятье, перестань! Терпеть этого не могу!

Каждый раз, когда ты начинаешь себя проклинать, все заканчивается большой

ссорой. Перестань, заткнись!

Марио вздрагивал у него в руках, и на секунду Томми показалось, что тот

смеется. Но парень не смеялся.

– Прости, малыш. Прости, ради бога. Если бы я мог все исправить…

Томми сжал его крепче. Бьющие сверху струи вдруг стали ледяными. Дрожа, Томми выговорил:

– Не надо. Ты… уже. Потому что… ты здесь.

У него начали стучать зубы. Марио вытащил его из-под душа, и они насухо

растерли друг друга полотенцами – бесстрастно, как после представления.

Трясясь, Томми залез под холодное покрывало. Марио отыскал в шкафу еще

одно одеяло и, забравшись в кровать, притянул Томми к себе.

– От тебя пахнет чистотой.

– Я чувствую себя чистым, – и через минуту: – Забавно. Я только что был так

взвинчен. А теперь просто хочется спать.

– Тогда спи. Я только подумал, что хорошо будет с тобой полежать… вот так… и

в кои-то веки не бояться.

– Это точно.

Они лежали щека к щеке, переплетшись ногами. Потом Томми спросил:

– У тебя были… женщины? Это… это по-другому?

– Чертовски по-другому.

– А кто был…

– Частная собственность, – мягко перебил Марио. – По траве не ходить.

– Что?

– У каждого взрослого есть секреты, малыш. Не возражаешь, если не стану об

этом говорить?

– Ладно, – Томми снова замолчал.

Марио дотронулся до него знакомо – приглашение, вопрос – однако Томми не

шевелился.

– Злишься на меня?

Томми прислушался к себе.

– Да нет. Больше на себя. Как будто я пытался себе что-то доказать. Или тебе.

Но больше я так делать не буду.

Снова тишина. Затем Марио пробормотал:

– Надо было бросить тех сучек и сразу ехать сюда.

– Ага, – хихикнул Томми. – Весь кайф обломали. Как говорило яйцо сковородке…

– Ладно, черт возьми, поиграю в натурала. И что же яйцо сказало сковородке?

– Если ты разогреешься прежде, чем я затвердею, то помни: меня только что

взяли.

– Закрой рот, – смущенно велел Марио. – Что за разговоры!

– Ну, я же сказал, что это свежее яйцо.

– Пусть будет свежее.[1] Как тебе не стыдно?

Оба несколько смешались – так в новинку им было остаться наедине и свободно

общаться. Они уснули на одной подушке, а ближе у утру Марио разбудило

прикосновение губ к щеке.

– Не спишь, Везунчик?

– Жаль тратить время на сон, – прошептал Томми. – Утро совсем скоро.

Его голос, начавший уже ломаться, прозвучал высоко в темноте, и Марио, глубоко

тронутый, пробормотал:

– Когда-нибудь я прочитаю тебе это стихотворение. О Боже, Боже, день придет

столь скоро…

– Забавно. Не знал, что ты разбираешься в поэзии.

– А я не разбираюсь. Нахватался немного в свое время. Переболел в легкой

форме. Словно ветрянкой. Ты же знаешь, типичный гейский интерес. Как балет.

Марио погладил мягкую кожу склоненного над ним лица. На щеку капнуло.

– Ты плачешь? – в ужасе спросил он. – Везунчик, иди сюда, иди.

Марио сел, прижал Томми к груди и коснулся губами его затылка.

– Ну же, перестань, не хочу, чтобы ты плакал. Ты бываешь таким непрошибаемым, что я забываю, какой ты еще в сущности ребенок. Что случилось, Везунчик?

– Н-ничего. Не знаю. Мы просто… просто все время на взводе… и приходится так

осторожничать… Я на куски рассыпаюсь…

Марио продолжал укачивать его. Горло саднило.

– Слушай, парень, – сказал он, наконец, взяв Томми за подбородок. – Тебе станет

легче, если мы забросим все это… весь этот секс и снова будем просто братьями, как когда-то?

Он почувствовал, как Томми начал высвобождаться, и сжал его крепче.

– Томми, я по-прежнему тебя люблю. Я понимаю, что ты чувствуешь, но ради бога, парень, ты так вымотался, что я трясусь от страха. Ты меня пугаешь – вот такой.

Плачущий.

– Прости. Я постараюсь. Знаю, что ты ненавидишь…

– Не ненавижу. Боюсь, вот и все.

– Думаешь, я разозлюсь, не выдержу и наговорю на тебя или что? За кого ты

меня принимаешь?

Марио оборвал его крепким объятием.

– Нет, нет, я не об этом! Я знаю, что могу тебе доверять. Черт, я тебе жизнь

каждый день доверяю, разве не так? Дело не во мне, а в том, что это делает с

тобой. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. И когда я вижу тебя таким… меня

убивает мысль, что это я во всем виноват.

– Если хочешь все забыть… – начал было Томми, но голос подвел его, и он снова

начал всхлипывать – устало и безнадежно.

– Я бы постарался держать руки при себе, если бы это помогло. Только слишком

поздно, да и чувства мои это не изменит. Я вижу только один способ: бросить

цирк. И держу пари, это было бы единственным достойным решением.

– Я бы умер, если бы ты так сделал, – ответил Томми дрожащим голосом. – И мне

нисколько не полегчает, если ты меня оставишь и будешь бегать по девкам у

меня перед носом.

– Я уже попросил прощения, – устало выдохнул Марио. – Я могу чем-нибудь

искупить вину? Везунчик, ты так замерзнешь. Иди под одеяло, я тебя согрею.

Он обнял Томми, и тот лежал рядом – тихо и неподвижно. Но тишина была

плохая, безнадежная, отчаянная – слишком похожая на полное оцепенение.

Наконец Томми заговорил:

– Думаешь, можно просто жить дальше вот так?