Трапеция

Цирк Ламбета закончил гастроли по Арканзасу и направился в обратный путь –

через Луизиану и Техас. Во вторую неделю августа Маленькой Энн исполнялось

шестнадцать, а Элен Бреди – пятнадцать, и Бесс Зейн устроила для них один на

двоих праздник. Присутствовали только дети – вплоть до трехлетних – но Томми

все равно понравилось. Перед вечерним представлением они, сидя на

ступеньках трейлера, дожевывали торт.

– Мама пообещала, что на следующий год можно будет сделать взрослую

вечеринку. Придешь в качестве моего парня, Томми?

– Я даже не знаю, останемся ли мы с Ламбетом в будущем году.

– А я и забыла, что ты теперь с Сантелли. Мама-то пока остается, но она сказала, что я могу попробовать себя в каком-нибудь большом цирке, когда мне будет

восемнадцать. Правда, на самом деле она хочет, чтобы я осталась тут. Она

говорит, молодой девушке одной в большом цирке трудно.

– Наверное, она права, – согласился Томми, вспомнив Стеллу.

– Чего я действительно хочу, так это танцевать в кино. Только тысяч десять

девушек, должно быть, хотят того же самого. Наверное, где родился, там и

пригодился.

Доев торт, Энн бросила крошки собаке, жадно рыскающей вокруг стоянки.

– Пойдем, уберем все, а потом будем собираться на представление… Эй, а там

что такое?

Возле трейлера Сантелли собралась кучка людей. Радио внутри было включено

на полную громкость. Энн и Томми подбежали к толпе, и Энн спросила у Анжело, стоящего с краю.

– Что там? Что случилось?

– Шшш, – велел тот. – Кажется, война кончилась или что…

– Еще не кончилась, – возразил появившийся из трейлера Том Зейн. – Просто на

японцев сбросили какую-то супербомбу. Атомную или как там ее. Такую большую, что можно уничтожить весь остров.

– Так им и надо, – заметили из толпы.

– Не говори так! – вскрикнула одна из женщин. – У меня там сын в лагере для

военнопленных. Если они бомбят его…

Из трейлера, покачивая головой, вышел Папаша Тони.

– Страшное дело. Но я слышу сигнал к представлению. Война там или не война, а

надо выключать радио и идти.

Он зашагал к грузовику, и люди начали расходиться. К Маленькой Энн и Томми

подошел Марио.

– С Днем рождения, Энн. Хорошо повеселились?

– Очень! Тетя Бесс испекла замечательный пирог, и подарки мне понравились.

Как ты узнал, что мне нравится английское лавандовое мыло?

– Спросил у Марго, как же еще.

Но вид у Марио был отстраненный и хмурый.

– В чем дело, Марио?

– Плохо, что все это случилось на твой День рождения… эта бомба и все

остальное. У меня такое чувство, что эту дату запомнят надолго. Как День

перемирия.

– Из-за какой-то там бомбы на япошек? – удивилась Маленькая Энн. – Ладно

тебе!

– Это не какая-то там бомба. Они сбросили одну бомбу на японский город, Нагасаки, и весь город исчез с лица земли. Всего одна бомба – и, говорят, погиб

миллион людей. Это больше, чем видел цирк Ламбета за пятнадцать лет. А

вторую бомбу сбросили на другой город… кажется, Хиросиму. И еще миллиона

людей нет. Всего две бомбы. Ты можешь это представить?

– Ну, они бомбили нас на Перл-Харбор.

– Да, но те две бомбы убили больше людей, чем все наши армии, вместе взятые.

Мужчины, женщины, дети, старики… В тех городах вообще ничего не осталось.

Только выжженные дырки в земле.

По дороге к грузовику Томми спросил:

– Думаешь, это конец войны?

– Должен быть, – откликнулся Марио и замолчал.

Только возле самого грузовика он добавил:

– Не говори об этом с Папашей, ладно? Он считает, что войны приходят и уходят, а представление отрабатывать надо.

– Конечно.

И Томми принялся натягивать трико.

Позднее, во дворе, к ним подошел Джим Ламбет.

– Слыхал новости? Про бомбу?

– А кто их не слыхал, – отозвался Марио.

– И что ты думаешь?

Но парень не повелся. Он только сказал:

– Ну, если война закончится, может, в этом сезоне нам удастся достать новые

покрышки.

– Точно, – сказал Ламбет. – А заодно нормальных рабочих, вместо мальчишек и

старых пьяниц.

С холодным неподвижным лицом Марио смотрел ему вслед. На Томми, у которого

в ушах все еще звучали слова о бомбежке, вдруг обрушилась вся реальность

происходящего. Прежде война была для него чем-то далеким, проявляющимся

лишь талонами, отсутствием сладостей в магазинах и ограничениями на бензин.

– Марио, – позвал он через минуту. – Бомбы в самом деле убили два миллиона

людей?

Не глядя на него, Марио ответил:

– Вряд ли кто-то выходил посчитать. Пойдем, у нас представление.

Тем вечером – и еще несколько дней, когда Япония капитулировала – Томми

продолжал думать: «Это должно означать больше, чем есть». Но, похоже, большинство людей Ламбета отнеслись к произошедшему точно так же, как сам

Ламбет. Сыновья, братья и отцы вернутся домой, можно будет приобрести новые

покрышки, а в буфетах с надеждой толковали об отмене ограничения на выдачу

сахара. Марио тоже помалкивал, хотя Томми был бы не прочь с ним все обсудить.

Однако парень вновь отдалился. Они с Томми виделись дважды в день на

представлениях, вместе работали, но Марио с таким же успехом мог быть на

другом конце света.

Однажды утром, когда они вышли на репетицию, Сью-Линн Фаррис, упражнявшаяся с Марго возле сетки, сорвалась навстречу Марио. Вид у нее был

взволнованный, и она что-то быстро говорила. Томми не слышал, что именно, но

видел, как Марио добродушно улыбнулся и покачал головой.

– Ну же, Марио, не будь таким противным!

– Сью-Линн, ты сама сказала, что не была на аппарате полгода. Нельзя – и все

тут.

Он дружески потрепал ее по руке и полез наверх.