В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
— И что бы мы ни делали, — говорил Илья Батхон, — цель у нас одна: разъяснять всем и каждому — начата преступная империалистическая война. У пролетариев, у всего трудового народа единая задача — превращение этой войны в гражданскую, против монархии и буржуазного правительства...
— Революция! — нетерпеливо перебивал Каминский.
— Да, Гриша, революция...
...Однажды к ужину пожаловал Павел Емельянович, сел на свой стул во главе стола. Горничная Клава в белом переднике поставила перед ним прибор, хозяин дома, как всегда, был безукоризненно одет: серый французский костюм-тройка, седые волосы аккуратно причёсаны на косой пробор; пахнуло
Отбросив в стороны фалды длинного пиджака и опускаясь на стул, Павел Емельянович сказал:
— Добрый вечер, молодые люди. Приятного аппетита. — Дмитрий и Григорий не успели ничего ответить: хозяин дома продолжил без паузы: — Пришёл проститься. Завтра отбываю в Крым, в Севастополь. Туда через Босфор из Италии возвращаются супруга и Ольга. — Он не смотрел на Каминского, обращался вроде бы только к сыну. — В Европе война — не проедешь...
— Папа! — вырвалось у Дмитрия. — И я с тобой.
— Ты заканчивай гимназию. Каждому своё. — Под чисто выбритыми щеками Павла Емельяновича заходили желваки. — Гимназистам учиться, солдатам воевать, революционерам свергать правительства и подводить отечество к катастрофе...
— К катастрофе? — не выдержал Григорий. — Разве начавшаяся война — не катастрофа? И разве не буржуазные правительства, и российское в том числе, ввергли свои народы в эту катастрофу?
— Понятно, понятно. — Хозяин дома побарабанил пальцами по столу. — Нет, для дебатов времени нет: ещё не собрался в дорогу. Да и бессмысленно.
— Что бессмысленно? — тихо спросил Дмитрий.
— Бессмысленно спорить с большевиками. Имею горький опыт.
«Откуда ему известно, кто я? — поразился Григорий. — Ведь и Дима не знает».
— Так вот, Дмитрий, — продолжал Павел Емельянович, ловко орудуя ножом и вилкой в тарелке со свиной отбивной. — Планы наши такие: мать поживёт в Крыму, я уже снял дачу в Коктебеле, а Оля отправится прямиком в Петербург...
— Как? — вырвалось у Дмитрия.
А Григорий почувствовал, что у него медленно перехватывает дыхание. Он закашлялся.
— Я её сам отвезу в столицу, — невозмутимо продолжал глава семьи. — Оля поступит на женские курсы, будет готовиться в университет, думает посвятить себя изучению отечественной истории. Кстати, Григорий... — И Павел Емельянович прямо, спокойно, жёстко посмотрел на Каминского. — Теперь Ольга на многое смотрит иначе, чем... — Он подыскивал слова. — Словом, я имею в виду самые последние события в нашем любезном отечестве...
— Это её личное дело! — непримиримо, грубо перебил Григорий, сам проклиная себя и за непримиримость, и за грубость, но повторил: — Это её, и только её личное дело.
— Разумеется, — спокойно сказал Тыдман-старший. — Она уже совсем взрослый человек. И в этой связи... В Ницце Ольга познакомилась с сыном князя Воронцовского, Алексеем. Он студент второго курса Императорского университета, занимается российской историей в средние века. Собственно, курсы, история — это их общие планы...
Григорий Каминский сорвался со стула, вихрь вынес его из комнаты.
На улице был поздний тёмный вечер конца августа: пахло увяданием; по мостовой ветер гнал сухие листья.
Он шёл не разбирая дороги, сам не зная куда...
На следующий день Григорий переехал на новую квартиру — небольшая комната с отдельным входом у знакомого
механика из железнодорожного депо в рабочей слободке.«Работа, борьба, — говорил он себе. — Решается судьба отечества. Всё остальное выкинуть из головы».
Но, как ни боролся с собой, перед глазами стояла Оля, и этот образ Григорий не мог отогнать никакими силами.
Начались занятия в гимназии. Последний класс. Казалось, всё по-старому: те же классные комнаты с высокими потолками, огромный портрет Николая Второго в актовом зале, чопорные педагоги, латынь. («Вот уж действительно великий мёртвый, — думал Каминский. — Он, этот древний язык, всегда постоянен, неизменен, что бы ни происходило в мире».) Да вроде бы учебный год начинался как всегда. И, однако гимназия, воспитанники, учителя жили ощущением неизбежных, неотвратимых перемен. Что-то произойдёт в ближайшее время. Что? Неужели немцы могут занять Минск? Или... Грянет революция? Листовки расклеены прямо на стенах гимназии: «Долой прогнившую монархию!» И — неслыханное дело! — директор гимназии не наливается злой кровью, не орёт, как бывало: «В моей гимназии смутьяны? Содрать немедленно!» Тоже чувствует приближение перемен?..
...В их классе появился новый ученик — Александр Криницкий, беженец из Варшавы. Отец Александра в Польше занимал какой-то высокий пост, и семья Криницких получила для проживания несколько комнат в доме самого генерал-губернатора Минска.
Высокий, медлительный, с бледным анемичным лицом, со спокойным ровным голосом, Александр сразу понравился Каминскому: в нём ощущалась основательность, вера в свои силы, достоинство. Григорий заметил, что помимо занятий Криницкий поглощён ещё каким-то делом: он никогда не задерживался в гимназии после уроков, всегда спешил куда-то, поглядывая на наручные швейцарские часы. Иногда Григорий ловил на себе внимательный, изучающий взгляд нового ученика.
«Может быть, этот Криницкий тоже...» — закрадывалась мысль.
Григорий искал повода ближе познакомиться с Александром.
Однако Криницкий сам первый заговорил с ним. Случилось это на большой перемене.
— Григорий, — подойдя к нему, спокойно сказал Александр, — мне необходимо потолковать свами, — новый ученик всем говорил «вы», и это обстоятельство старшеклассников повергло в великое удивление. — Вот давайте устроимся у окна, здесь нам не помешают.
— Я тебя слушаю, — демонстративно упирая на «тебя», сказал Каминский.
Александр и глазом не моргнул.
— У меня к вам два предложения. — Голос его звучал по-прежнему спокойно. — Только давайте сразу выясним одно обстоятельство. Вы занимаетесь политикой. Сразу хочу подчеркнуть: каждый сам определяет, чем ему заниматься. Вольному воля...
— Чем же занимаетесь вы? — перебил Григорий, на этот раз сделав ударение на «вы».
Криницкий едва заметно улыбнулся.
— Я занимаюсь медициной. Моя будущая профессия — врач. И политика меня не интересует. Врачи, смею вас заверить, будут нужны людям при любых политических режимах.
Каминский хотел возразить, но сдержался.
— И вот, Григорий, моё первое предложение. Я намерен сдать выпускные экзамены экстерном, к Новому году. Предвижу ваш вопрос: почему? Объясню: на фронтах положение неустойчивое, всё идёт к тому, что весьма скоро противник может оказаться здесь.
«Это похоже на правду», — подумал Каминский.
— Мне кажется, — продолжал между тем Александр, — у вас тоже есть конкретные планы-на ближайшее будущее. Кстати, где вы собираетесь продолжать образование после гимназии?