В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
...И это лицо воскрешал в памяти Григорий Наумович Каминский, когда два дюжих молодца приволакивали его из камеры в лубянский подвал и следователь по особо важным делам Борис Вениаминович Родос клал на стол резиновый шланг, через который был продет металлический прут, помешивал серебряной ложкой чай в тонком стакане, говорил ровным тусклым голосом: «Этой штучкой я выбью из тебя, троцкистская сволочь, свой второй орден Ленина!»
«Приди мне на помощь, Саша! — мысленно призывал Каминский. — Встань рядом...» И через кровавую пелену проступало лицо Александра Криницкого — среди стонов и
...Из госпиталя вышли поздним вечером. Гудела голова, от усталости и нервного напряжения всё тело налилось свинцовой тяжестью, и — неотступно — перед глазами стояли истерзанные страданиями солдатские лица, всё, что происходило в комнатах сазоновского особняка — теперь с такими подробностями, которые там вроде бы не замечались. Например, Григорий отчётливо увидел сильную крестьянскую руку, свесившуюся с кровати, которая судорожно тискала, мяла сорванный с шеи медный нательный крест.
Было совсем темно, тихо, накрапывал редкий холодный дождь. На углу улиц тускло светил одинокий фонарь.
Некоторое время Григорий и Александр молча шагали вдоль домов со слепыми, чёрными окнами.
Молчание нарушил Каминский, он даже остановился:
— А что же мы не проводили Дарью? Где она живёт?
— Княгине Дарье Андреевне Голицыной и двум её подругам отведена комната при госпитале, — ответил Александр. — Раньше в той комнате жил сторож.
— Она княгиня? — изумился Григорий.
— Да. И её подруги из знатных дворянских семей. Все воспитанницы Института благородных девиц. Добровольно пошли в сёстры милосердия. Кстати, всем курсом. Многие попали на фронт. — Каминский по голосу понял, что Александр усмехнулся. — Или в вашем... Я имею в виду политическую партию, к которой ты принадлежишь. Или в вашем понятии все дворяне — классовые враги народа?
Каминский молчал, он просто не знал, что сейчас надо ответить.
...Прошло несколько дней. Теперь вместе с Александром и Григорием в госпиталь ходило ещё пятеро — трое гимназистов и два ученика реального училища, из тех, с кем сдружился Каминский во время своего летнего путешествия.
Среди новых братьев милосердия не было Дмитрия Тыдмана. Странно! Они по-прежнему вроде бы оставались друзьями, естественно, каждый день встречались в гимназии, но отношения стали натянутыми, отчуждёнными. Каминский даже ничего не рассказал Диме о госпитале. Понимал: инициатор новых отношений он, казнил себя: разве Дмитрий виноват в том, что произошло? Наоборот! Григорий знал, что друг одобрял их отношения с Олей, чрезвычайно остро пережил и сейчас переживает их разрыв. Всё понимал Каминский, но ничего не мог с собой поделать. Они почти не разговаривали...
Однажды, когда поздно вечером Каминский и Александр возвращались из госпиталя, Григорий сказал:
— Я видел у тебя в книжном шкафу разные учебники по медицине. Значит, ты кроме подготовки к экстерну...
— Разумеется, — перебил Криницкий. — К поступлению в университет тоже готовлюсь.
— Саша! — Голос Григория прервался от волнения. — Ты не станешь возражать, если я буду готовиться в университет вместе с тобой?
— На медицинский
факультет? — В голосе Александра прорвалось волнение.— Да!
— Я чрезвычайно рад, Гриша! Чрезвычайно! Позволь мне пожать твою руку!
...Это решение он принял уже несколько дней назад.
«Да, — говорил он себе. — Илья Батхон прав. Вторая профессия революционера должна ставить его в самый центр народной жизни. Учитель, юрист, врач. Я буду врачом. Я буду нужен везде, где бы ни оказался: в армии, на баррикадах, в ссылке. И Саша прав: врачи — люди вечной профессии. Пока живо человечество, будем нужны людям мы».
Снова плыли перед глазами картины госпитального быта — теперь купеческий особняк на Дворянской улице стал его вторым домом.
Не хватало времени — Григорий спал по четыре-пять часов в сутки. Политическая борьба, возобновилась работа трёх «литературных» кружков, гимназия, госпиталь, занятия с Александром Криницким — они начинались обычно после десяти вечера и заканчивались к двум часам ночи. Помимо всего прочего, молодых людей сближала огромная трудоспособность и умение чётко распределять время, оба дорожили буквально каждой минутой.
И уже давно, с прошлого года, у Григория Каминского появилось новое страстное увлечение.
В литературных кружках, которыми он руководил, разбирали, естественно, не только произведения любимых писателей. Здесь часто вспыхивали жаркие политические споры, а в последнее время, осенью 1914 года, разговоры велись чаще всего о войне, о том, что она несёт и России, и всей Европе.
Эта же тема господствовала в листовках, печатавшихся в подпольной типографии, которые среди рабочих и солдат распространяла минская большевистская организация. Всё чаще текст этих листовок поручали написать Григорию Каминскому.
— У тебя явные способности к журналистике, — сказал как-то Илья Батхон. — Их надо развивать. Партии необходимы свои публицисты. Почему бы тебе не попробовать перо в какой-нибудь крупной работе? Статья для газеты или журнала. В минские издания соваться не стоит. Тут вся пишущая социал-демократическая братия у полиции на заметке. Но есть редакции в двух столицах. Рекомендую попробовать.
И он попробовал!
...Первую небольшую статью о настроениях старшеклассников в минских гимназиях он послал в газету «Студенческие годы», подписавшись инициалами Г.К. И через две недели Каминский, зайдя в читальный зал библиотеки имени Толстого, обнаружил свою статью на второй странице! Она была опубликована без всяких сокращений и изменений. Ей только дали название: «Брожение молодых умов». Название Григорию не понравилось. Но главное — опубликовали! Так непривычно, странно было видеть свои мысли напечатанными газетным шрифтом.
«Значит, могу!» — ликовал Григорий.
Решено! Он напишет большую статью. Для какого-нибудь столичного журнала. О войне. Вернее, о причинах, прежде всего экономических, которые привели к этой разрушительной войне, терзающей сейчас Европу. Можно сказать, статья давно у него в голове. Ведь сколько было разговоров и споров на эту тему во всех кружках, которые он ведёт. В какой же журнал послать будущую статью? Григорий опять отправился в толстовскую библиотеку. И был выбран журнал «Наше дело», издававшийся в Петербурге.