Варламов

мался зарядивший на много часов холодный дождь... «Он избавил

покойного от привычных на похоронах пошлых слов», — писала

одна из петроградских газет.

Жил в славе и ничего не нажил, кроме славы.

Варламовское наследство, оставленное им актерскому фойе

Александринского театра, — бюст Островского, большое множе¬

ство портретов знаменитых людей с дарственными надписями

Константину Александровичу, серебряные венки...

«Эта витрина с венками на черном бархате имеет совсем клад¬

бищенский вид,—пишет в своем дневнике 10 октября 1915года

С. И. Смирнова-Сазонова. — Некоторые актеры уже запротесто¬

вали, просят куда-нибудь убрать. А сдавал варламовское наслед¬

ство присяжный поверенный, живший с ним на одной лестнич¬

ной площадке»... Просто сосед, посторонний человек, почему-то

больше некому было.

Архив Варламова, письма, которые он получал от многих до¬

рогих ему (и нам) людей, затерялись, исчезли.

24 октября 1915 года Александринский театр справлял юби¬

лей: 500-е представление «Ревизора». Как всегда, Давыдов играл

Городничего, Аполлонский — Хлестакова, не хватало Варламова

(роль Осипа была передана П. П. Судьбинину).

Перед спектаклем зрители почтили память Варламова вста¬

ванием.

В следующем, 1916 году вышла в свет книга Эдуарда Старка,

посвященная творчеству Варламова — «Царь русского смеха».

Подобные издания в те времена были редкостью — книга об ак¬

тере. Полна она восхищения комическим дарованием великого

артиста, подлинного понимания особой стати варламовского даро¬

вания. Но много в ней и спорных утверждений, а то и вовсе оши¬

бочных положений (например, косное, отрицательное отношение

к искусству актерского перевоплощения, неприятие Московского

Художественного театра, его идей и дела).

В том же 1916 году появился на художественной выставке

в Петрограде большой портрет К. А. Варламова, написанный не¬

задолго до его смерти художником А. Я. Головиным.

«На нем был надет во время сеансов широкий белый халат,

подобие крылатки, без рукавов, — рассказывает А. Я. Головин

в своей книге «Встречи и впечатления». — Сидел он в широчай¬

шем плетеном кресле, полудиване, — всякое другое кресло было

бы ему узко. На ручку кресла была наброшена полосатая ткань,

чтоб еще более подчеркнуть белизну основного пятна».

Этот красочный, ярко декоративный ггортрет ныне принадле¬

жит Шведской национальной картинной галерее в Стокгольме.

XV

Он был актер с головы до йог.

И актер необыкновенный.

Принадлежал к тому разряду людей этой профессии, — в об¬

щем редкому, — которому не свойственно мучительно размышлять

над ролью, готовиться к ней в уме, вне физического действия,

обособленно от самого процесса игры на сцене. Творческое пре¬

образование жизненных наблюдений, их сценическое воплощение

идет у актеров этого склада на зависть кратчайшим путем, не за¬

держиваясь на тягостных рубежах разминок, раздумий, прино¬

равливают к образу в пьесе.

Был из тех обостренно чутких, кто чаще всего схватывает роль

разом и напролет. На нынешнем нашем языке сказали бы так:

его душа — высокой чувствительности приемное устройство. На¬

распашку открытая восприимчивость, умная отзывчивость чувств,

внутренний посыл доверия — постоянный источник творческого

побуждения. То, что казалось ново и незнакомо в роли, — очень

легко и незаметно находило отклик тому, что вроде бы давно

созрело и готово в душе артиста.

Что есть особая прелесть и великая пленительная сила у ар¬

тистов этой разновидности, отчетливо понимал К. С. Станислав¬

ский, который больше, чем кто-либо другой, занимался изучением

тайн актерского творчества, исполнительского искусства.

— Вам не все нужно на сцене понимать, а только частицу.

Дотошность — иногда бич для актера, — говорил он одному из

участников репетиций «Мертвых душ» (записано В. О. Топорко¬

вым) . — Актер начинает мудрить, ставит кучу ненужных объек¬

тов между собой и партнером.

Вот как объясняет тот же Топорков некоторую заминку в на¬

чале работы М. П. Лилиной над ролью Коробочки в «Мертвых

душах».

«Ее неизменная интуиция молчала. Мария Петровна к тому

же тщательно закрывала для ее выхода все щели, применяла в

своей работе над ролью не свойственный ей метод кропотливого,

разъедающего анализа, излишних раздумий, чрезмерного само¬

контроля, убивающих ее ценнейшие качества: легко пробуждаю¬

щуюся интуицию, наивность и заразительный темперамент».

Сказанное здесь о М. П. Лилиной, может статься, и не охва¬

тывает целиком ее актерского облика. Но к Варламову все это

относится в самой полной мере. Рассуждать о роли, обговаривать

ее, раскладывать но частям, рассматривать «умственным взором»,

разобрать и снова сложить в целое? Нет, не по нему, не его на¬

значение.

— Не мастер он часовых дел, — говорил А. А. Санин. — По¬

ковыряется — все испортит. А так — часы у него работают ис¬

правно, не врут никогда.

Знание людей и эпохи, разгадывание тайны чужой души и

человеческих переживаний, постижение характеров и побудитель¬

ных причин поступков и поведения, — до всего доходил, по счаст¬

ливому выражению Ю. М. Юрьева, «чутким сердцем провидца».

У него не голова была умна, а сердце. Умное, проникновенно

мудрое сердце! Странно? Но сколько мы встречаем в жизни на

диво мудрых сердец. Есть они и среди людей искусства — худож¬